Андрей Посняков – Перстень Тамерлана (страница 35)
Светлое лазурное небо расстилалось над лесами, над рекой и голубыми степными травами, отражалось в озерах и в глазах собиравших цветы девушек. Девы – босые, в одних рубашках, побросали грабли и, отдыхая, сидели на берегу реки, свесив ноги в воду, плели венки из васильков и ромашек да пели звонкие песни.
На том берегу проскакали вдруг всадники. Девушки бросили песню, встрепенулись было – бежать, да узнали своих – червлены щиты, серебристые кольчуги да выбившиеся из-под шлемов русые кудри.
– Хорошо поете, девы, – бросил им старший – с бородою черной, смешной, похожей на древесный гриб-чогу. – Возов не видали ли, с глиной аль с каменьями?
Девушки расхохотались:
– Видали один, с сеном.
– С сеном?! А куда поехал?
– Да во град, верно.
– Слыхали? – Воевода обернулся в седле, и по его знаку воины разом повернули обратно. Поскакали – заливными лугами, березовыми перелесками да горькой ковыльной степью. Пронзительно синело небо, весело сияло желтое солнце, а на лугах, под копытами коней вминались в землю цветы – васильки, колокольчики, анютины глазки.
– Войско! – крикнул вдруг кто-то из воинов. Воевода напрягся в седле, поднес руку к глазам. И правда – из березовой рощицы галопом выскочили всадники на лихих конях, в рыжих лисьих шапках и стеганых панцирях. В руках – кривые сабли да маленькие круглые щиты, за спинами луки со стрелами, кое-кто уже натягивал тетиву на скаку. Впереди, на гнедом коне, несся красавец в золотистых чешуйчатых латах, без шлема, брови вразлет, развевались на ветру черные как смоль кудри, и глаза лучились ожиданием битвы.
– Эй, соколы! – обернулся он. – А не посрамим нашу былую славу?
– Улла! Улла-Гу! – заорали всадники, закрутили над головами сабли и с дикими криками бросились вперед. – Улла-Гу! Улла!
– Стойте-ка, парни, – услыхав их крик – родовой клич одного из ордынских нойонов – придержал коня воевода. – Похоже, свои. – Присмотревшись, он узнал скачущего впереди всадника. Заорал: – Хэй, Тайгай! Хэй!
Тот прислушался. И тоже узнал, улыбнулся. Велел своим убрать луки, хлестнул коня:
– Эй, Панфил, как жизнь?
– Как наш гость? – тут же переспросил воевода.
– С гостем все хорошо, – на миг посерьезнев, тихо сообщил Тайгай. – Я проводил его до самой Сары. – Он снова улыбнулся: – Что, саранча эмира Османа еще не разрушила ваш славный городок?
– Покуда Бог миловал.
– Ну это покуда… Что ж, будем сражаться вместе! Я рад, воевода!
– Я тоже рад, бек, и знаю твое мужество и мужество твоих славных воинов.
– Улла-Гу! Улла!!!
Они понеслись к городу вместе – русские и татары, вернее, кыпчаки – дружина воеводы Панфила Чоги и отборная сотня ордынского бека Тайгая, сибарита, красавца и весельчака, по которому сохло не одно девичье сердце. С ходу пронесясь по мосту, они осадили коней у самых ворот. Отбросив улыбку, воевода хмуро смотрел, как тянутся в город возы с сеном. Знал уже – вон там, на переднем, двое. Монастырские служки – Иванко с Олехой Сбитнем везли на владычный епископский двор свежее сено. Сено! Не глину и не камни. А это значило, что о пути бегства Тохтамыша хорошо осведомлен Тимур. По крайней мере, так считал воевода, основываясь на письме, подброшенном нынче утром на наместничий двор. Почти на том же – на цвете печати – основывался и епископ Феофан, вызвавший в свою келью сразу двоих – писца Авраамку и ката. Палач уже подвесил несчастного писаря к стенке, разложил принадлежности и приступил к делу, ударив вполсилы кнутом.
Страшно заверещав, писарь признался во всем.
– А не врешь? – изумленно переспросил его Феофан. – Скоморох тебя прельстил? Ну и скоморохи-потешники. Вот уж, правду говорят – скоморошья потеха Сатане в утеху. Пора, пора разобраться со скоморохами… Отойди-ка прочь, кат… Вот что, Аврааме, спасти тебя хочу я.
– Что надобно, отче? Только скажи, все исполню. – Авраамка заплакал, роняя на каменный пол кельи крупные тяжелые слезы. – Только не вели кату…
– Не велю… – усмехнулся епископ. – Пойдешь сейчас, снесешь скоморохам еды да пития. Токмо… Сперва посыплешь вот этим. – Феофан достал из сундучка небольшую склянку.
Писец скривился:
– Так это ж… Душу не погуби, отче!
– Что? – сурово сдвинул брови епископ. – Снова к кату захотел? Ин ладно. Мне-то что? Пущай запытает до смерти. Кат!
– Нет! Нет, отче! Я согласен, согласен…
– Ну вот так-то лучше… Эх, поговорить бы с тем скоморохом как следует, да времени нету… Не ровен час – начнется…
Вздохнув, епископ посмотрел в окно, словно намеревался пронзить взглядом суровые городские стены. Времени у него, и в самом деле, не было. И ни у кого в городе не было: эмир Осман, лучший полководец Тимура, получив грамотку от Аксена, уже выстраивал в боевые порядки своих верных гулямов.
Они появились к вечеру, окружая обреченный город подковой. Полки лучших военачальников – Энвер-бека, Саим-ходжи, Бекши-оглана – рвались в бой, несмотря на близившуюся ночь; сам эмир Осман, чья ставка гордо возвышалась на холме с вырубленными остатками рощи, по обычаю, отдавал город на три дня своим воинам. Золото, серебро, богатые вещи, хорошая еда, рабы, женщины. Все это лежало перед войском эмира – протяни руку. Его надо было только взять. И что такое крепостные стены? Что такое рвы, башни, ворота? Разве сдерживали они хоть когда-нибудь ярость неистовых гулямов Тимура? Тем более сейчас, когда все слабые места обороны благодаря предателям стали известны эмиру?
На вершине холма, сидя на белом коне, покрытом украшенным золотом чепраком цвета человеческой крови, эмир Осман три раза поднял и опустил саблю:
– Вперед, воины! И да пребудет с вами благословение Аллаха.
С воинственным криком латники Энвер-бека бросились через реку, на ходу выпуская стрелы. Зеленое знамя с бунчуком из конских хвостов реяло над ними, как символ близкой победы. Отдохнувшие, пощипавшие свежей травы кони, воины – статные, хорошо обученные молодцы, гордость Мавераннагра, один к одному, и каждый – четко знает свою задачу. Никогда не было в войске Тимура простых земледельцев-общинников. Дело крестьян – собирать урожай и платить налоги, война – дело воинов, предначертанное священной Ясой славного Чингисхана. И воины знали, за что воюют: весь окружавший их почет, богатство – средь них не было бедняков, – славу, все нужно было подтверждать кровью, чужой… и своей, если надо. Кто противостоял им на стенах Угрюмова? Опытная – но весьма малочисленная дружина во главе с воеводой, стальные ратники – ополченцы: торговые люди, ремесленники, смерды… Да, им было не занимать мужества, но ведь к мужеству хорошо б и умение! А кто сказал, что защищать город – простая работа?
Воевода Панфил Чога с наместником, боярином Евсеем Ольбековичем, оба в двойных панцирях – верхнем – из грубых плоских колец и нижнем – из колечек поменьше, в алых плащах и блестящих шлемах стояли на воротной башне, разглядывая неисчислимые полчища, с криками несущиеся к стенам. Рядом с ними, плечом к плечу, радостно скалил зубы ордынский князь Тайгай – гуляка и вертопрах, но отважный и преданный воин.
– Ничего, – ободряюще кричал он вниз, идущим на стены воинам. – Выстоим! А не выстоим – так погибнем с честью, ух и повеселимся же напоследок!
Один из воинов проворно забрался на башню. Бросился к воеводе, оттесняя охрану, шепнул:
– Что с Феофаном делать, батюшка?
Панфил перевел взгляд на наместника. Тот кивнул:
– Хватать да в поруб его. Некогда сейчас разбираться, победим – победа все спишет, а нет – так не на кого будет и жалиться! Долго только там не задерживайтесь, эвон, вражины-то, так и прут!
И в самом деле, особый инженерный отряд Саима-ходжи под прикрытием воинов Энвер-бека уже тащил к воротам таран, а на берегу реки разворачивал тяжелые камнеметные машины. Миг – и засыпан хворостом ров, полетели на стены лестницы.
– Ва, Алла!
– Эх, постоим за родных, робята!
На головы проворно взбирающихся по лестницам воинов посыпались камни. Полилась вниз горячая смола из специально разогретых на стенах чанов. В ответ в осажденных полетели стрелы, тысячи, сотни тысяч, многие из которых, пропитанные специальным составом, горели ярким желтовато-оранжевым пламенем.
Таким же пламенем внезапно взорвались на холме тюфяки-пушки. Маломощные, небезопасные еще и для самих пушкарей, стрелявшие большей частью – куда бог пошлет, они все ж вызывали невольное уважение огнем, пламенем, громом! В войске эмира их насчитывалось около трех десятков. В шесть раз больше, чем было на стенах Угрюмова. Да что пушки… Собранные баллисты с воем выпустили первую партию зажигательных ядер. Повсюду в городе запылали пожары, черный дым поднялся в небо, а стрелы все летели тучей, и неясно уже было, где дым, а где стрелы.
– Ва, Алла! Алла!
Отстреливая защитников, упорно лезли на стены воины Энвер-бека. Совсем обнаглев, приставили целых три лестницы к воротной башне. Одну откинули, другую – перебили камнями; вместо них тут же появились еще. Вот уже и вылез кто-то с чумазой рожей, замахнулся саблей:
– Ва, Алла!
– Улла-Гу!!! – закричал в ответ Тайгай, беспутный ордынский княжич, метнулся всесокрушающей молнией, взмахнул саблей… Окровавленной капустой полетела вниз, под стены, голова первого воина, покатился с лестницы и второй, и третий. Воевода Панфил с наместником не отставали – рубили врагов так, что скоро вся башня оказалась забрызгана кровью.