Андрей Посняков – Молния Баязида (страница 53)

– Вон там, на стене, над лавками, – тихо прошептал юноша.

Иван взял в руки светец… Какие-то странные, вбитые в стену кольца… цепи… Цепи! Этак тут можно приковать… ну да, человек десять – точно, а если потесниться, то и все пятнадцать! Раничев присвистнул:

– Однако!

Они вышли на улицу. Уже смеркалось, низкое, затянутое плотными серыми облаками, небо сделалось как будто еще ниже, плотнее, пошел снег. Иван обернулся к Михряю… И в этот момент откуда-то из лесу послышался вдруг жуткий, почти нечеловеческий крик, крик страшной, невыносимой боли и смерти.

– От Плещеева озера кричат, – уверенно определил парень. – Бежим, господине?

Иван кивнул, нащупывая за поясом кинжал. Михряй на ходу рванул из-за пазухи пращу – страшное оружие в умелых руках.

Подбежав к капищу, они упали в снег и поползли меж кустами. Затаились… Хорошо был видел идол и собравшиеся вокруг него люди, в одном из которых Раничев с удивлением признал… монаха Ферапонтова монастыря Дементия! Остальные – в черных клобуках и рясах – не были знакомы Ивану, впрочем, не на них он и смотрел с отвращением и ужасом: он догадался, понял, наконец, что именно явилось причиной ужасного вопля. На огромный фаллос неведомого языческого бога, словно на кол, была насажена обнаженная дева, истерзанное тело которой было синим от холода. Выпученные от дикой боли глаза казались сверкающе белыми, из приоткрывшегося рта стекала алая струйка крови.

– Мы будем милостивы к тебе, Филофея, – подойдя ближе, Дементий вытащил узкий нож и умело всадил прямо в сердце несчастной. Обернувшись к своим помощникам, сипло сказал:

– Уберите падаль и давайте скорей другого. Что нам, до ночи тут сидеть?

Казненную столь страшным способом девушку сняли с окровавленного фаллоса идола, унесли за кусты, бросив в снег. Оттуда же, из-за кустов, вывели трясущегося от холода и страха парня. Раничев чуть не вскрикнул – Евсей!

Отрока крепко держали за руки, Дементий же, подойдя ближе, еще теплым от крови ножом срезал с его шеи крестик, осторожно повесив его на кусты рядом с идолом.

– Ну, – он похлопал Евсея ладонью по щеке. – Теперь, отроче, примешь наше крещение! Тебе понравится, уверяю. А ну…

Повинуясь ему, изверги в черных накидках сноровисто сняли с отрока одежду, подтащили к идолищу, подняли, замерли, оглядываясь на Дементия.

А тот вдруг охнул и тихо повалился в снег. Под левой лопаткой его торчала стрела, пущенная Михряем.

– А, попались, сволочи! – с яростным воплем Иван вскочил на ноги и, размахивая кинжалом, бросился к изуверам, проваливаясь по колено в снег.

Те, кинув несчастного отрока в сугроб, ринулись за кусты… Михряй успел подстрелить еще одного, а другого – ранить. Впрочем, убегавшие прихватили с собой обоих. Заржали кони…

– Н-но, н-но…

Послышался свист плетки и скрип полозьев. Иван выбежал на дорогу. Поздно… Кибитка с изуверами уже еле виднелась за деревьями на спуске к реке. Заметая следы, падал крупными хлопьями снег.

С досадой махнув рукою, Раничев направился к Евсею. Тот уж пришел в себя и быстро одевался, искоса поглядывая вокруг, видно, не верил в спасение.

– Ну, здравствуй, Евсей, – вышел из-за кустов Иван. – Кажется, вовремя я тебя отыскал.

– Иване?! – отрок заплакал. – Уж, куда как вовремя, друже. Думал, все уже…

Забросав лапником труп несчастной девы, Раничев, Михряй и Евсейко подошли к мертвому телу монаха.

– Дементий, – зло сплюнул Евсей. – Он у них тут был… главный. – Отрок снова заплакал.

Иван обнял его за плечи и покачал головой. А снег все падал, медленно и плавно кружились в хороводе плотные белые хлопья.

– Tombe La Neige, – вдруг подумалось…

Глава 18

Зима 1401–1402 гг. Угрюмов. Личины

Носите маски…

…Раничеву – «Падал снег», как пел когда-то давным-давно забытый бельгийский певец Сальваторе Адамо. Действительно, падал. Валил, гад, заметая следы… Делать нечего, пришлось вернуться на базу.

С волнением выслушав вернувшихся, Митрофан посоветовал, коль хотят отыскать извергов, поскорее бежать к реке, осмотреть санный путь.

– Мы с тобой вдвоем и пойдем, Иване Петрович, а эти пускай домой чешут – парня-то не заморозить как бы, – он кивнул на полуодетого Евсея.

– Ужо, не замерзну, – хорохорился тот. – Из такой передряги упасся… Век буду Бога молить… А про тебя, Иване Петрович, я давно догадывался, что не простой ты человече!

– Это с чего же? – заинтересовался Раничев. – Иль на других странников не похож?

– Не похож, – мотнул головой отрок. – Глядишь уж слишком гонористо, да и говор – уж явно, не в дальней деревне на печи бока отлеживал.

– Лучше б про скит рассказал, – посоветовал Лукьян. – Пока не ушли.

Евсей вздрогнул:

– Нечистое, нехорошее место. Дементий этот, которого ты, Михряй, стрелой на тот свет спровадил, никакой и не монах вовсе, а самый настоящий поганый волхв! Язычник… И людишки его – двоеверы. Меня, как привезли в скит, тут же и в железа, с другими – пара парней там было да три девки. Я-то, еще как во двор вошли, худое подозревать начал – ни церкви, ни звонницы – ну что это за скит, прости, Господи?

Раничев задумчиво сплюнул:

– Выходит, монастырские старцы про то капище знают? Эвон, язычника в обитель взяли!

– Да, думаю, что и нет, – пожал плечами Евсей. – При Феофане-то, Агафии, да отце-келаре – набожнее нет человека, а как те за порог… Хотя старцы не очень-то про то допытываются, им главное – чтоб порядок в скиту был. Вот в веригах всех и держали, меня да еще пару парней с девками – наловили обманом в селищах да рядках дальних. Робяты чуть помене меня, один – Лавря, другого – Ондрюхой кличут.

Михряй вздрогнул:

– Так тож наши! И куда ж их?

– Мыслю – не для себя их выловили и, уж тем паче, не для капища поганого, а на продажу. Сеночь приехал мужик один, да и не мужик – молодой парень, кругломордый, нахальный – нас всех по одному, прости, Господи, голыми к нему таскали. Тот осматривал, будто лошадей… Почти всех взял, нас только с Настеной-девой оставил. Настена не понравилась, что хворая, – все кашляла, а что до меня, то, сказал, слишком уж взрослый… А уж опосля, как увезли всех, в скиту один Дементий да служки его остались, – Евсей тяжко вздохнул. – Ну, а дальше – видели… Кабы не вы… Эх, Настену жалко – хорошая была девка. Обеими б руками удавил гадов.

– Да уж, сыщешь их, как же, – Михряй посмотрел в небо. – Эвон, снег-то сыплет. – Ну, Феофан-отче, устроил дела…

Евсей вдруг покачал головой:

– Мыслю, не Феофан в том деле главный – истинный-то всему хозяин другой, какой-то Филофей-старец, о том раз проговорился Дементий. А Феофан да присный так – с боку припека.

– Филофей, говоришь? – задумчиво протянул Иван. – Ладно, разберемся.

Подошел Митрофан-охотник:

– След-то санный, глубокий… Не должно б так засыпать, что не раскопать.

– Идем, – кивнул Иван. – Нечего тут болтать.

Простившись с оставшимися, они привязали к ногам лыжи и ходко пошли к реке. Пока шли, снег перестал валить хлопьями, посветлело, проглянуло яркой голубизной освобождающееся от туч небо, а как спустились к реке, вовсю уже сияло солнце. Морозило.

– Ну вот, – Митрофан осторожно, еловой веточкой, смел со следов снег. – Вишь, господине, меж полозьями – подковы отпечатались?

Раничев молча кивнул.

– Ну, и сам смотри – куда?

Иван опустился на колени… Ага! Ну, как же он раньше не догадался, а ведь проще простого.

– Налево они свернули, – отряхивая с колен снег, усмехнулся он. – К Угрюмову.

Сказал, и защемило сердце. Это ж надо, вот так вот, нагло переться пусть не в самый большой город, но тем не менее. Угрюмов – не деревня захудалая, тысяч пять там проживает, а то и побольше. Воевода имеется, княжеское управление, короче – власть, которая, в отличие от того, что тупо писали в советских учебниках, стоит не только на страже «интересов собственников-феодалов», а, как и любая государственная власть, защищает большинство населения, иначе б давно ее смели. И вот этой-то власти крайне не нравится людокрадство, за подобные делишки могут и головенку оттяпать. А эти – не боятся – едут! Значит, имеется в верхах достаточно влиятельный покровитель… Старец Филофей? Нет, пожалуй. Никто о таком и слыхом не слыхивал. Так, может, никакой он и не старец вовсе? А Филофей – так, псевдоним, ник, погоняло поганое. Вычислить бы этого Филофея… Обязательно нужно вычислить! А сейчас что – идти по следам в Угрюмов или возвращаться домой. Скорее, домой – переодеться в боярское, взять оружных людей – в людных местах по одежке встречают. Иван обернулся к охотнику:

– Идем домой, Митрофан.

Домой. Потом – может быть, даже завтра – в Угрюмов. А ведь они могут не ждать. Уедут, как потом разыскать? Хотя – купеческий караван, не иголка, не спрячешь. Пусть, и наврут с три короба страже, да все равно, зацепиться можно. К тому ж не так и много у них живого товару, имеет смысл поднабрать еще… Ну да, ну да! Иначе, с чего б им в Угрюмов-то? Точно, залягут где-нибудь до, так сказать, полного набора – уж, если вывозить невольников, то – как можно больше. Тот наглый парень, про которого упоминал Евсей, так, мелкая сошка, главный организатор всей этой мерзкой затеи сидит где-нибудь в отдалении, посмеивается да деньгу считает. Старец Филофей? Может быть, может быть…

В Угрюмов приехали важно: сам боярин Иван Петрович Раничев – верхом на белом коне, в кафтане лазоревом, в желтом опашне, на поясе тяжелая сабля в малиновых ножнах, под кафтанцем кольчужка поддета – мало ли, как оно там случится? С ним рядом – Лукьян, человеце служилый, в коротком бахтерце – доспехе пластинчатом, при мече, в шеломе. Позади – с полдесятка пеших воинов в блестящих, яростно начищенных белым песком да уксусом кольчугах, с короткими копьями, со щитами червлеными. Эх, прикупить бы еще оружия да коней – но, пока средства не позволяют. Вот после того, как мельница поставлена будет…