Андрей Посняков – Молния Баязида (страница 46)

– Так, ясно, – прервав отрока, уставщик обратился к Ивану. – А ты?

– Из пронских хрестьян мы, – как можно более бесхитростней отозвался Раничев. – Бобыль.

– У какого боярина бобыльничал? – быстро спросил Агафий.

– Из черносошных мы… На князя робили.

– Грамотен? Воинское дело ведаешь?

Иван развел руками:

– Грамоту не розумею, Господь не сподобил. Что касаемо дела воинского… копьецом, верно, колоть смогу.

– Копьецом… – иеромонах усмехнулся. – Коль ты бобыль, так должен какое-нибудь ремесло знать, а?

– Да я все больше торговлишкой промышлял мелкой. Да рыбкою, да охотою.

– Ладно, – махнул рукой Агафий. – В общем, так. До пострижения будете жить в келье с братьями, молиться будете и помогать будете – в обители дел много.

– Так мы ж со всем усердием!

– Алексий-инок вам скажет, что делать, – монах сложил руки на животе, давая понять, что разговор окончен. Оба неофита вскочили и поклонились. Агафий осенил их крестным знамением:

– Ну, с Богом!

До вечера переселились в узенькую – на одного-двух – келью в одной из крытых соломой изб. Жить пока должны были втроем, вместе с плюгавеньким иноком Алексием, приставленным явно для пригляду за неофитами. Он разъяснил после вечерни и рубки дров, основные правила обители – поститься, ублажать не тело, но дух, работать и проводить дни свои в молитвах и долготерпении.

– Пока, до пострижения, будете помогать братии на простых работах, – позевывая, растолковывал он. – Кутнику – разносить пищу, трапезнику – следить за порядком в трапезной, хлебнику – тесто месить, ну и будильщику – по утрам будить братию. Ты… – он кивнул Раничеву, – завтрева с утра с будильщиком и начнешь, помолясь, я покажу, где его келья. Зовут – брат Анемподист. А ты, парень, – инок перевел глаза на Евсея, – пойдешь в архимандричью келью, поможешь с уборкой.

На следующий день, с раннего утра, Раничев на пару с будильщиком, иноком Анемподистом – молодым круглолицым монахом с редковатой бородкою и забитым взглядом – отправились будить братию. Сначала, как водится, архимандрита и соборных старцев, а затем уж и всех остальных – для того ударили в малый колокол. Потом отстояли молебен, затем пилили на дрова огромные, сложенные штабелем у дальней стены монастыря, бревна, после литургии отправились в трапезную, обедать, откушали варева-сочива – негустой вегетарианский супчик – и постную кашу, запили ключевой водицей и снова на работы – углублять ров, пока оттепель. Там, правда, работали не столько монахи, сколько зависимые от монастыря крестьяне, тем не менее Иван ухайдакался так, что еле дополз к вечерне. Потом снова трапезная, тут Раничев кивнул Евсейке, помогавшему кутнику разносить пищу, потом – личная молитва в келье, с поклонами, за тем ревностно следил Алексий, ну а потом уж – узкое, покрытое грубой мешковиною, ложе. И холод, блин! На небольшую, имевшуюся в келье, печь, дровишек выделяли мало.

– Ну, как ты, отроче? – дождавшись, когда Алексий отправится в отхожее место, осведомился Иван.

– Да по-всякому, – уклончиво отозвался Евсейко и вдруг неожиданно признался: – Думал раньше – все монаси, как братья, ан нет. И тут все по-разному. Архимандритова келья – хоромы боярские! Иконки все в золоченых окладах, свечи восковые, ладанки, печь по-белому, с изразцами цветастыми, – отрок замолк.

– Что-то ты больно задумчив, – Раничев растормошил парня. – Случилось что?

– Да так… – нехотя отозвался Евсей. – Отец настоятель меня в хоромах своих остановил, рассматривал так… будто корову на рынке!

– Будто корову, говоришь? – насторожился Иван.

– Ну да, только что в рот не глядел, зубы не пересчитывал – все ли целы? Да еще монах один, дюже ласковый, толстый… кажется, Илларионом звать, по голове меня гладил да к себе в келью звал, обещал показать, какие у него образа висят.

– Так что ж ты не пошел? – засмеялся Раничев.

– Алексий не пустил, сказал – нечего у брата Иллариона делать.

– И правильно, – кивнул Иван. – Будет тебя еще этот Илларион звать – не ходи. Сказать, почему?

Отрок вздохнул:

– Да понимаю, я все, Иване. Просто думалось раньше – обитель, святое место. А тут…

Вошел Алексий, подозрительно посмотрел на послушников:

– Пошто сидите, не молитесь?

– Да на миг только и присели…

Уж се вечер намолились досыта, наклались поклонов:

– Господи, иже еси на небеси…

Иван, конечно, не был таким уж ярым атеистом, веровал все же, но тут уж почувствовал вдруг, что совсем скоро превратится в законченного богоборца. Ночью приснился Угрюмов, не нынешний, начала пятнадцатого века, и даже не прежний, в котором Иван занимал должность и.о. директора исторического музея, а совсем другой, рубежа семидесятых-восьмидесятых. Будто стоит он, Иван, совсем еще молодой пацан, в универмаге РАЙПО в длиннющей очереди за индийским джинсами «Милтонз». Перед ним – толстая тетка с баулами, позади – кучерявая девчонка, по виду – студентка, почему-то в домашнем халате и шлепанцах, на стене, под самым потолком, белыми буквами по кумачу надпись – «Коллектив социалистического труда». Рядом с одежным отделом, еще одна очередь – за модными дисками: «Ирапшн», «Тич-Ин», «Бони М» без «Распутина», «Ву ле ву» – «АББА»… Стоял-стоял совсем юный еще Ваня, глазами пилькал, потом набрался смелости, повернулся к студентке, попросить, чтоб место покараулила, пока он, Иван, за дисками очередь займет, заодно и ей купит.

– Нет, Ванюша, – сверкая очками в темной роговой оправе, неожиданно сказал девчонка. – Зачем тебе диски? И джинсы тебе зачем? Возьми лучше меня. Смотри, какая я!

Девчонка распахнула халат… А под халатом…

Что было под халатом – или, может, ничего и не было, – Раничеву досмотреть не дали. Какой-то дюжий монах растолкал его безо всякого почтения:

– Ты – Иван, послушник?

Ну и бородища – лопатой! А кулачищи-то, а руки-оглобли – не монах, а боксер-тяжеловес!

– А ты кто?

– Я – брат Гермоген.

Да уж, Раничев чуть не засмеялся в голос. Если это и брат, то не иначе, как один из братьев Кличко.

– А Анемподист где?

– А пес его… Я теперь будильщик… сослали, твари, добились-таки, унизили, сволочуги, – пробасил Гермоген. – Ничего, еще посмотрим, что дальше будет. Ну, что – пошли, разбудим братию?

Иван кивнул, потуже подпоясывая армяк. Спросонья холодило, темно было вокруг, тихо, лишь где-то в отдалении – в Обидове? Чернохватове? Гумнове? – лаяли потревоженные чем-то псы.

– Вон, Феофан, запасся дровишками, – проходя мимо архимандритовых палат, Гермоген кивнул на поленницу. Днесь кололи монаси, теперь уж не замерзнет отец-настоятель, не то, что некоторые, – он обернулся к Раничеву и пожаловался: – Эвон, есть печечка в келье, а дровишек-то – накось, выкуси! Гноят, падлы!

– Так ты отсюда возьми, брате, – глянув на поленницу, тихо сказал Иван, ожидая, какое впечатление произведут его слова на монаха. В конце концов, здесь стоило уже запастись если и не верными людьми, то приятелями. – Бери, бери, я помогу, если надо. Архимандриту – что, убудет от него от нескольких полешков? Да ведь недаром говорят – Бог делиться велел.

– Недаром, – с усмешкой согласился инок. – И впрямь, чего зря мерзнуть?

Раничев стоял на стреме, в то время как его новый знакомец увесистыми охапками таскал в свою келью поленья. Бегал туда-сюда да приговаривал, вроде как напевал радостно:

– Бог делиться велел, Бог делиться велел…

Наконец вроде насытился, да и на дворе посветлело. Гермоген хлопнул Ивана по плечу:

– А ты молодец, парень не промах! Не знаю, с чего ты в послушники подался… Наверняка что-то любовное, а?

– Одну княжну соблазнил, – скромно признался Раничев. – Вот и хоронюсь, пережидаю.

– Ах ты, хороняка! – смеясь, инок погрозил ему пальцем. – Ну и у меня… что-то вроде. Вообще, тут, в обители раньше неплохо было, это вот Феофан прижимать начал – все для своих токмо.

– А ты, выходит, ему не свой? – подначил Иван.

Гермоген зло прищурился:

– Выходит, так…

Посмотрев на небо, Раничев кивнул на звонницу – не пора ли будить?

– Звони, только не спеши очень, – согласился инок. – Я покамест старцев соборных добужуся.

Иван развернулся и не торопясь направился к звоннице. Гермоген остановил его свистом:

– Слышь ты, Иване. Заходи севечер ко мне в келью. Посидим, поболтаем.

– Зайду, – обернулся Раничев. – Обязательно зайду, а как же!

И снова целый день пролетел в молитвах и хлопотах. Заутреня, литургия, обедня, короткая трапеза, после которой снова кололи дрова да таскали на баню воду в больших, покрытых наледью – уже морозило, – кадках. В бане парились не все монахи, и уж, тем более, не послушники, а соборные старцы – сам архимандрит Фотий, да с ним отец-казначей, отец-эконом да уставщик – иеромонах Агафий. Инок Алексий с Евсеем прислуживали в бане – кваску принести, веничек, Раничев же после вечерни был отправлен складывать в поленницу дрова – за день их накололи немеряно. Осмотрев дровяные залежи, Иван внимательно огляделся по сторонам, плюнул, и, цинично усмехаясь, проворно зашагал прочь, искоса поглядывая на сложенную примерно до половины человеческого роста поленницу. Поди, разбери, сколь в ней дров, и сколько на дворе осталось! Ну их к ляду, складывать. Вот еще, была забота. Пока Алексия-гниды нету, вот и сходить к новому знакомцу в гости. Где ж только его келья?

Раничев остановил первого попавшегося монаха.