Андрей Посняков – Кольцо зла (страница 7)
Раничев пожал плечами. Ургенчец… Наверняка он должен хоть что-то знать. Пусть тонка ниточка – но пока единственная.
Не успели затихнуть тяжелые шаги купца, как по горячим доскам палубы прошелестели чьи-то босые ноги, и полог шатра, распахнувшись, на миг впустил внутрь желтое слепящее солнце.
– Хозяин приказал развлекать тебя, господин, – низко поклонившись, нежным голоском произнесла тоненькая девчушка с глазами, как две горящих звезды. Она была одета в синий, вышитый серебром, лиф и прозрачные шальвары из желтого шелка, на смуглом животе поблескивало золотом вставленное в пупок кольцо. Красивое стройное тело, приятный голос, смуглое, с тонкими чертами, лицо. Прямо-таки небесное создание, пэри! С чего бы так расщедрился купец?
– Я спою для тебя, – пэри взяла в руки лютню, висевшую за спиной на тоненьком ремешке, и, усевшись посреди шатра на скрещенные ноги, тронула пальцами струны. Звякнули золотые браслеты, и тоненький голос затянул песню:
Иван с удовольствием слушал, предполагая, насколько далеко зайдут потуги хозяина ублажить гостя, и – главное – зачем купцу все это нужно? Дождавшись конца песни, Раничев предложил девушке вина – и та с видимым удовольствием выпила. Наверное, не мусульманка – бесстыдно открытое лицо, вино, вопреки запрету Аллаха. Нет, явно не мусульманка, скорее, из христиан-коптов, иудейка, огнепоклонница… Ну да, скорее всего – Иран.
– Откуда ты, благоуханный цветок Востока? – прошептал Иван на фарси.
– Нишапур, – пэри отложила в сторону лютню.
– Как твое прекрасное имя?
– Азаль.
– Ты – поклонница Заратустры?
Девчонка кивнула и, лукаво улыбнувшись, стянула через голову лиф, обнажив небольшую, но чрезвычайно красивую грудь – смуглую, с упругими темно-коричневыми сосками.
– Ласкай меня, – схватив ладонь Ивана, Азаль приложила ее к груди. – Сними же с меня шальвары и целуй же, целуй…
Девушка прямо-таки впилась в губы Раничева, и тот вдруг со всей отчетливостью осознал, что ничего уже не сможет с собою поделать… да и, честно сказать, не собирался ничего делать, дают – бери!
Нежно погладив девушку по спине, Иван ощутил, как нежные пальчики расстегивают на нем одежду. Миг – и полетели в стороны полукафтан, пояс, рубаха… и желтые шелковые шальвары…
Она оказалась искусной в любви, настолько искусной, что на какое-то время Иван, казалось, позабыл обо всем. Да и не было вокруг ничего, кроме гибкого смуглого тела, жара любви и сияющих глаз, так похожих на звезды.
А потом пэри оделась и тут же – будто бы специально ждал – в шатер вернулся хозяин, за которым маячил угрюмый парень лет двадцати в коротком дырявом халате и круглой засаленной шапочке. Девушка незаметно выскользнула наружу, а купец, словно бы не заметив ее ухода, уселся на атласные подушки и, широко улыбнувшись, кратко представил парня:
– Карим-ургенчи.
– Давно ль с родины? – безо всяких восточных витиеватостей – времени на них не было – сразу же поинтересовался Иван.
– С полгода как, – хмуро отозвался парень и почему-то посмотрел на купца.
– А в Самарканде ты бывал когда-нибудь? – продолжал Раничев. – Или, может, кто-нибудь из твоих знакомых бывал?
– Б-бывал, – как показалось Ивану, несколько озадаченно отозвался парень. – Я.
– А случайно не слыхал там ничего о колдунах из Магриба?
– О колдунах? – Карим закивал. – Конечно, слыхал, мой господин. Много слыхал, много…
– И что же именно?
– Карим бедный человек, – купец Исфаган абу-Ширк вдруг пошевелил пальцами. – Очень бедный.
– Ах да, – Иван усмехнулся и, достав дирхем, протянул Кариму. Тот схватил монету с какой-то ненасытной жадностью и, воровато оглянувшись, хотел было запихнуть ее за щеку, но, уловив осуждающий взгляд купца, передумал и просто зажал серебряху в ладони.
– Ну? – нетерпеливо поторопил Раничев.
– Не знаю, кто тебе нужен, мой господин, – кинув косой взгляд на торговца, со вздохом протянул матрос. – Скажи. Ведь колдунов в Самарканде много.
– Магрибинец Хасан ад-Рушдия, – быстро промолвил Иван. – Или, хотя бы, Кара-Исфаган… Слыхал про таких?
– С-слыхал, – сглотнув слюну, как-то не очень уверенно отозвался парень. Круглое лицо его вдруг покрылось потом, лоб избороздили морщины. – Слыхал про обоих. И про магрибинца, и про… про второго.
– И что же ты про них слыхал?
– Э-э, – Карим запнулся. – Да всякое… Колдуют, – он снова посмотрел на купца, этак настороженно-вопросительно.
– Значит, ад-Рушдия в Самарканде, – почесал голову Раничев. – Или, крайней мере, был там полгода назад… Так?
– Так, – тут же кивнул Карим. – Что еще ты желаешь узнать, мой господин?
– Карим очень, очень беден, – льстиво улыбнулся торговец. – И все семья его живет в бедности.
Раничев снова вытащил из калиты дирхем… Потом еще один, и еще… С каждой монетой Карим становился все более разговорчивым и вот уже даже заулыбался. Кто-то из приказчиков, заглянув в шатер, почтительно позвал купца, и тот вышел, почти сразу вернувшись, и с поклоном сказал:
– К сожалению, мы скоро должны отплывать, почтеннейший господин. Благодарю за посещение моего скромного судна.
Кивнув, Раничев простился с торговцем и, спустившись по сходням, покинул судно. По палубе забегали матросы и, отдавал концы, струг медленно отвалил от берега.
– А ведь развели! – стукнув себе по коленкам, внезапно захохотал Иван. – На десять дирхемов развели, сволочи! И поделом – неча простака корчить.
Столь простая мысль пришла к нему только что, родившись от простого сопоставления: Карим-ургенчи отвечал утвердительно на каждый вопрос Раничева, правда, отделывался общими фразами и ничего конкретного не сказал. «В Самарканде ли ад-Рушдия? О да, да…» С таким же успехом можно было бы поинтересоваться, не приехала ли в Ургенч с гастролями группа «Дип Перпл»? «О да, да, конечно, приехала!» Развели, развели, что и говорить – ловко! Молодец, купчина, сразу видать – опытный, поднаторевший в своем непростом искусстве торговец, не упускающий даже малейшей возможности срубить халавяные бабки – «Карим очень беден, очень». Недаром купец столько времени инструктировал своего матроса, а гостю, чтобы не очень скучал, подсунул продажную девку, надо сказать, весьма неплохую. Стоило это удовольствие десятка дирхемов? Скорее, да… Значит, выходит, не так уж и развели, и никто никому не должен. Но все равно – сволочи! Ловко!
Подробно проинструктировав Онфима по поводу того, что следует вызнавать у проходящих корабельщиков, Иван, не торопясь, поехал назад, в усадьбу. Хмурилось. Легкие облачка все больше и больше затягивали небо, и солнце тускло светилось сквозь них маленькой оранжевой свечкой. Дождя, правда, еще не было, но вскоре вполне мог и грянуть, а то – и вместе с грозою.
С тревогой посмотрев в небо, Раничев пришпорил коня. Что ж, пусть будет дождь, коль уж ничего с этим не поделаешь, лишь бы только не зарядил на несколько дней, дал бы закончить сев, а уж после – пожалуйста, дожди себе, хоть задождися!
В усадьбе Раничева уже дожидался неожиданный гость – Дмитрий Федорович Хвостин, думный дворянин и ближайший советник князя Федора Олеговича Рязанского. Немолод, чрезвычайно умен, сед. Ивану Хвостин сильно напоминал кардинала Ришелье – и внешне, и, так сказать, умственно. Вообще, на первый взгляд, это был вполне приятный в общении человек, обожавший вставлять в разговор латинские фразы, однако, когда было нужно, советник мог быть и жесток, и хитер, и коварен.
– Заждался, заждался тебя, Иване Петрович, – улыбаясь, Хвостин, широко расставив руки, спустился с крыльца. – Вот, проезжал мимо, дай, думаю, загляну, проведаю.
– Вот и хорошо, что заглянул, Димитрий Федорович, – обнявшись с гостем, закивал Иван. – Завтречка по утру на охоту сходим, знаю – ты это дело жалуешь.
– Да уж, – гость хохотнул. – И не добычи ради, смею заметить! Само по себе – скакать на коне, устраивать засады на хитрого зверя – само по себе привлекает. Как говаривали римляне – labor est etiam ipse voluptas…
– Труд – сам по себе наслаждение, – тут же перевел Раничев.
– Ага, – довольно засмеялся советник. – Вижу, осилил мою книжицу?
– Колумеллу-то? Осиливаем, вместе вон, с Пронькой, – обернувшись, Иван подозвал служку. – Беги на кухню – пускай пир собирают.
– Так это, – Пронька почесал голову, – боярыня уже распоряжается.
– Вот и славно, – потер руки Иван. – Ну, Дмитрий Федорович, гостюшка дорогой, что ж мы на крыльце-то стоим? Пожалуй-ка в горницу.
Войдя в дом, гость скинул на руки подбежавшему слуге широкий, европейского покроя, плащ, оставшись в коротком литовском кафтане зеленого сукна с золочеными пуговицами. Из-под кафтана неожиданно блеснула кольчуга.
– Что смотришь? – усмехнулся Хвостин. – Странные дела нынче творятся в княжестве. Приходится опасаться – даже мне, советнику княжескому! Abyssus abussum invocat – бездна призывает бездну. Впрочем, за тем и приехал. Если не возражаешь, нарушим традиции – кое-что обсудим до ужина?
– Обсудим, – коротко кивнул Раничев, – на то и традиции, чтобы их нарушать. Прошу в мой кабинет… э… в терем.
Поднимаясь по лестнице, Иван прятал усмешку – уже с самого начала ясно было ему, что Хвостин приехал не просто так. «Мимо проезжал» – ага, как же!
– Ну вот, – предложив гостю резное полумягкое кресло, Раничев уселся за стол, заваленный долговыми расписками, какими-то записями, перьями и прочей канцелярской хмурью, более приличествующей какой-нибудь приказной избе, нежели жилищу представителя знатного боярского рода.