Андрей Посняков – Дикое солнце (страница 2)
– Проиграл – с получки отдам, – кивнул головой мужичок. – Ты меня знаешь.
– Знаю, Силыч, – усмехнулся Николай. – Потому и не верю.
– Да ты че, Колян? – Силыч привстало было, но напарник быстро толкнул его кулаком в грудь, сиди, мол, и не вякай.
– Л-а-адно, – Силыч обиженно махнул рукой и вдруг настороженно привстал, прислушался…
– Слыхал? Вроде как, кричал кто-то? Схожу-ка я в сторожку, мало ли. Михаловна предупреждала: сопрут доски – погонит с работы. И ведь выгонит же! А куда потом идти?
– Да уж, – тяжело кивнул Николай и пристально посмотрел на собеседника. – А мне б несколько досочек сгодились, сарай перекрыть.
Округлив глаза, сторож испуганно замахал руками:
– Что ты, что ты, Никола! Тебе-то что – ты воспитатель, а мне? Выгонит Михаловна, точно выгонит.
– Да не выгонит, – землистое лицо Николая озарилось хищной улыбкою. – Мы вот что с тобой сделаем, на них свалим! – он кивнул вверх, на второй этаж, где находились спальни.
– Да уж, – невесело рассмеялся Силыч. – Эти-то придурки? Поверит Михаловна, как же!
– Там не все придурки, – вскользь заметил Николай. – И Михайловна про то знает лучше, чем мы с тобой. Помнишь, Эд у нее тачку чуть не угнал?
Проводив взглядом ушедшего в сторожку напарника, он задумался, закурив «беломорину». Оно, конечно, да – о проделках – если так можно выразиться – Елены Михайловны Барабаш, директора интерната для детей с задержками психического развития (сокращенно – ЗПР) или, проще говоря – олигофренов – он, старший воспитатель того же учреждения, Николай Петрович Зубов, мог бы поведать немало. И о банальном воровстве всего, что попадется под руку – продуктов, краски, стройматериалов, и об использовании труда подопечных в личном подсобном хозяйстве, и… да о многом. Ну, махинации с квартирами – само собой. Некоторые из несчастных детей являлись наследниками, им бы квартиры и достались, если б не уговаривала их Михайловна уйти со временем не в настоящую жизнь – страшную и непонятную, а в такой же интернат, только для взрослых, где так хорошо, уютно, привычно. А квартирки, что ж… раз наследник невменяемый, да на попечении государства…
Приятные открывались комбинации, Зубов и сам бы был не прочь к ним присосаться, да только вот Михайловна ему покуда не доверяла – слишком уж мало еще работал. И года не прошло, как откинулся Николай с зоны, где мотал срок за кражу. Вернулся в родную деревню, где был на него записан старый, дедовский еще, дом, погулеванил малость, осмотрелся, да и подался на работу в интернат, как многие деревенские делали – почти все, кто не спился еще до конца, да не перебрался в город.
Михайлова – власть имела! Все кругом деревенские, а в деревне, кормившейся от интерната, директор – опора, надежда и власть, почище, чем у какого-нибудь там депутата иль старосты. Вот и Николай не стал зря зубы щерить – присматривался пока.
А доски-то на сарай нужны бы. Немного, штук пять-шесть. Зря этот черт Силыч упирается.
Тем временем, Силыч, придя к себе в сторожку – маленькую, у самых ворот, будочку, смахивавшую на собачью – оглянулся по сторонам, и, чуть посидев, выглянул в окно – показалось вдруг, будто за воротами кто-то ходил. Сторож открыл дверь, высунулся – ну да, за воротами метнулась к кустам чья-то черная тень. Ну вот, как же! Наверняка, кто-то из деревенских прослышал про доски и вот, хотел уже поживиться, сволочуга такая!
Выйдя из сторожки, Силыч тщательно осмотрел штабель – вчера ведь только эти чертовы доски и привезли, перестелить полы. Часть уже сразу к Михаловне в дом пошла, а часть – вот они, лежат, хорошие доски, крепкие.
Тоже самое думал и Зубов. Поднявшись на второй этаж, прошелся по коридору, услыхав донесшиеся из мальчишечьей спальни приглушенные крики.
Замерев у двреи, вопситатель прислушался… Так и есть, стонал кто-то! Недобро прищурившись, Зубов вытащил из брюк ремень – ужо, получите! Так, для порядка. Сказано, всем ночью спать – значит спать, а не орать. Да не скрипеть зубами.
Бесшумно открыв дверь, Николай, сжимая в правой реке ремень, заглянул в спальню и, услыхав стон, тигром ринулся к койке, стоявшей у самого подоконника, замахнулся…
И, скрипнув зубами, пустил приготовленный было ремень. Стонал новичок, Эдик, которого должны еще были осматривать всякие комиссии и психиатр – потому Михаловна строго-настрого всех предупредила – не трогать. Пока…
Не трогать, так не трогать. Зубов пожал плечами. Так всегда бывало с новичками – поначалу не трогали, ну а потом… Николай ухмыльнулся. Странный он парень, этот Эдик. Молчун, и явно не похож на олигофрена, хотя, конечно, уже тоже с диагнозом – наверное, в обычном интернате чего натворил, вот они его сюда и списали, сволочи, загубили жизнь парню. Впрочем, сколько их тут таких, загубленных?
Воспитатель вдруг потянул носом воздух. Вот ведь, курили, черти! То-то – табачищем на всю спальню несет!
Поигрывая ремнем, Зубов направился в угол – именно оттуда явственно тянул запашок – неужели, Димуля? Наклонившись над кроватью, Николай принюхался. Нет! Не Димуля…Ха! Шога, увалень толстый!
Хмыкнув, Николай разбудил двоих: Шогу и его дружка, Грюлю, приказав обоим спуститься во двор. Силыч как раз стоял у досок. Что ж, тем лучше…
– Ну, куряги! – выйдя во двор, грозно рявкнул Зубов. – Счас получите дрына.
– Меня-то за что, дядя Коля? – жалобно заверещал Гриля – здоровенный малый, на голову выше самого Николая. – Это ведь этот все, гад… – он нехорошо покосился на глупо хлопавшего глазами Шогу.
– Заткнись! – Зубов осклабился и вдруг резко понизил тон. – Вот что, парни…
Уже начинало светать, ожнаок же, небо, хоть и окрасилось уже на горизонте малиновым, однако в массе своей все еще оставалось темным, ночным. Мелко накрапывал дождик. Николай поежился, подмигнув показавшемуся из будки Силычу, и снова обернулся к парням:
– Видите доски?
Оба олигофрена кивнули. Шога – точно олиго, но вот Гриля… Имелись у Николая на этот счет большие сомнения.
– Дядя Коля, а Шоге-то аппендицит недавно вырезали, – тут же высказал Гриля вполне разумную мысль. И в самом деле… Как Зубов мог забыть? Ну его к черту, этого Шогу, еще случится чего – доски-то не легонькие, массивные. Самому что ли нести, в паре с Грилей? Ну, вот еще – дураков что ль в интернате мало?
– Вот что, Шога, иди спи, да позови кого-нибудь, хоть того же Димулю.
Гриля скептически посмотрел на доски, обернулся:
– Димуля не сможет, дядя Коля – маловат еще. Лучше другого кого – хоть новенького.
– Новенького? – Николай почесал затылок. А и в самом деле – больше-то некого, остальные все – мал-мала меньше, не сильнее Димули. – Ну, черт с вами, зовите новенького.
Обрадованный Шога быстро побежал в палату и принялся будить новичка.
– Эй, ты там… Вставай, дядя Коля зовет!
– Какой еще дядя Коля?
Элнар – Эд – Эдик – спросонья покачал головой, золотистые волосы его растрепались, чуть смугловатое лицо выглядело таким утомленным, словно Эд и не спал вовсе, не лежал на пружинной койке, а… а скакал куда-то, спасаясь неведомо от кого. Бесшумно взмахнув крыльями, взмыла с подоконника в небо хищная черная птица
Тряхнув головою, новичок откинул в сторону одеяло, оделся и, зевнув, покинул палату. Шога посмотрел ему вслед, подошел к своему углу – шмонило! – вздохнул, и, вдруг хитро улыбнувшись, направился к освободившейся койке новичка, недолго думая, повалился в нее, и тут же уснул, блаженно похрапывая.
Черный коршун, недолго покружив в небе, вдруг, встав на крыло, круто повалился в ольховые заросли, что тянулись по всему периметру интерната. Словно спикировал на добычу, или… Или эту зловещую птицу просто кто-то позвал?
Гриля и новенький, Эд, примостили на плечах тяжелую доску и, пройдя в ворота, свернули к деревне. Впереди, показывая путь, шагал Зубов, ведя ребят обходным путем, лесом, что б ненароком не попасться на глаза директору. Хоть и рано еще – Николай скосил глаза на часы – пять утра – да всякое случается, вдруг бессонница у Михайловны? Увидит – не обрадуешься, а так… Всего-то шесть досочек – в штабеле и не заметит никто.
Остался далеко позади интернат, показалась речка с темной прохладной водою, луг с высокой некошеной – некому косить-то! – травою, околица. На чьем-то дворе забрехал пес. Зубов прислушался, потом махнул ребятам рукой – несите.
Первый луч солнца – ярко-оранжевый, и словно бы какой-то звонкий, вырвался вдруг из-за синих туч, взметнулся в небо, и снова погас, осветив на миг кружившую над интернатом черную птицу. В когтях птица держала тяжелую стрелу с зазубренным наконечником из угрюм-камня.
Сгрузив украденные доски на подворье Зубова, Гриля и Эд вопросительно уставились на воспитателя.
– Все, дядя Коля?
– Все.
Николай усмехнулся, и, подойдя ближе, вдруг резко сграбастал за грудки обоих.
– Вот что, парни, – оглядываясь, зло прошептал он. – Сами понимаете, ежели прознает кто…
– Да не узнают, дядь Коля!
– Смотрите у меня! Ну, что встали – идите, спите. Утро уже скоро.
– Дядя Коля…
– Чего еще?
– Это… Папиросочку бы…
– На! – широким, подсмотренным в каком-то фильме, жестом, Зубов швырнул Гриле почти пустую уже пачку «Беломора». – В палате только дымить не вздумайте.
– Не-а, не будем! – довольно ухмыльнулся Гриля.
Отказавшись от курева, Эд отправился сразу в палату. Осторожно, что б никого не разбудить, открыл дверь, подошел к своей койке… Оба-на! А место-то занято.