Андрей Пономарев – Живой архив (страница 22)

Он усмехнулся краем рта.

— Не кассиром и не начальником отдела. Хозяйственное обслуживание. Но место стабильное. И платят там лучше, чем здесь.

Я сел напротив, потому что вдруг почувствовал: разговор будет не на минуту.

— Что именно надо делать? — спросил я.

Он загнул палец.

— Заправлять картриджи в принтеры.

Второй.

— Развозить по кабинетам бумагу, папки, ручки, всякую канцелярию со склада.

Третий.

— Утром иногда помогать разгружать машину, когда привозят все это добро.

Четвертый.

— Следить за кулерами, менять воду.

Пятый.

— Кофейные аппараты: чтобы были чистые, заправленные, работали.

Шестой.

— Автоматы с едой и напитками: пополнять, смотреть, если что-то заедает, вызывать сервис, но базовые вещи делать самому.

Он откинулся назад и закончил:

— В общем, чтобы офисный народ жил в своем комфорте и не думал, откуда у него берется бумага, кофе и вода.

Я слушал и неожиданно понимал: это не звучит как подачка. Это звучит как настоящая работа. Простая, но уже более широкая, более живая, с движением, с ответственностью, с доверием.

И — да — с деньгами.

Наверное, он увидел, что я внутренне уже включился, потому что заговорил конкретнее:

— Сразу скажу: бегать там придется больше, чем здесь. Работа на ногах. Иногда — коробки. Не сейфы, конечно, но все же. Поэтому я и тянул, не предлагал раньше. А сейчас смотрю — вы уже другой стали.

Эти слова неожиданно задели. Не в плохом смысле. Просто очень точно.

Да. Другой.

Еще не прежний — и, может быть, никогда уже не прежний. Но другой, чем был полгода назад. Более собранный. Более сильный. Менее хрупкий.

— И сколько платят? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он назвал сумму.

Я невольно поднял глаза.

Это было заметно больше, чем в магазине. Не состояние, не роскошь, не новая судьба, но уже те деньги, из-за которых человек может не только выживать, а понемногу собирать свою жизнь обратно.

— Вот именно, — сказал он, заметив мою реакцию. — Там вы заработаете больше, чем у меня. А у друга как раз беда с кадрами. Приходят всякие. Один ленивый, другой врет, третий на второй день исчезает. А ему нужен нормальный человек.

Он сделал паузу.

— Такие, как вы, сейчас редкость.

Я не сразу ответил.

Наверное, потому, что очень давно никто не произносил в мой адрес такую фразу без жалости и без утешения. Не «вы молодец, держитесь». Не «ну для вашего состояния это прекрасно». А просто — нормальный человек. Ответственный работник.

Мне вдруг стало трудно говорить.

— Почему вы вообще решили мне это предложить? — спросил я наконец.

Он пожал плечами.

— Потому что вижу, как вы работаете. И потому что здесь вы уже свой максимум почти переросли. В плохом смысле не поймите. Просто магазин — это магазин. А там у вас будет больше движения, больше пользы и больше денег. Если, конечно, потянете.

Последние слова он произнес намеренно сухо, словно возвращая меня с небес на землю. И правильно делал.

Потянете. Вот ключевой вопрос.

Не достойны ли вы.

Не повезет ли вам.

Не заслужили ли вы.

А потянете ли.

Я опустил взгляд на свои руки. Обычные руки. Уже не такие дрожащие, как прежде. Чуть загрубевшие от коробок, бумаги, постоянной работы. Потом посмотрел на дверь, за которой был магазин, где я впервые снова стал полезным. Потом снова на Игоря Павловича.

— Когда надо ответить? — спросил я.

— Да хоть сейчас. Или завтра. Я просто позвоню другу и скажу, стоит ли вас ждать.

Я вдохнул.

Если бы этот разговор случился три месяца назад, я бы испугался. Начал бы прикидывать, откладывать, сомневаться, объяснять, что мне надо подумать, проверить себя, не делать резких движений.

Но, наверное, именно работа в магазине и научила меня важной вещи: иногда в новую жизнь не входят после полной готовности. В нее входят, когда готовность уже достаточно велика, а дальше — растет по ходу дела.

— Скажете, что согласен, — ответил я.

Он прищурился.

— Уверены?

— Нет, — честно сказал я. — Но хочу попробовать.

Он усмехнулся, и в этой усмешке было почти одобрение.

— Вот это уже знакомый ответ.

В тот вечер я возвращался в центр быстрее обычного. Даже не потому, что спешил, а потому, что внутри все время двигалась одна и та же мысль: в банк. В банк. В банк.

Слово казалось странным, слишком чистым, слишком офисным для моей недавней жизни. Еще совсем недавно моей главной победой было пройти до аптеки. Потом — отстоять четыре часа смены. Потом — донести коробку бумаги, не показывая, как ноет спина. А теперь мне предлагали место, где надо будет обслуживать целый механизм, быть частью чужого делового порядка, входить утром в здание, где люди в рубашках и костюмах будут пить кофе, печатать бумаги, ругаться на принтеры и не задумываться о том, что еще полгода назад человек, меняющий им воду в кулере, заново учился ходить.

И почему-то именно это меня не унижало.

Наоборот.

Казалось правильным.

Мир не обязан возвращать меня в ту точку, где все оборвалось. Но он может дать другую, с которой снова начинается движение.

В комнате Николай Степанович уже собирался ко сну. Я еще с порога сказал:

— Кажется, у меня новая работа.

Он повернулся так резко, будто ослышался.