Андрей Пономарев – Лётчик-испытатель (страница 1)
Андрей Пономарев
Лётчик-испытатель
Все события происходят в вымышленной вселенной, которая хоть и очень сильно похожа на нашу, но также имеются кардинальные отличия! В науке и технике, политике, экономике. А также в ряде исторических событий!
Глава 1 Письмо с синей печатью
Меня зовут Тихон Тихонович Пайк.
Да, именно так: Тихон Тихонович. Имя, отчество — будто специально придуманы для человека, который должен был родиться в тишине, жить незаметно и умереть где-нибудь в старой деревне, под скрип половиц и запах печной золы. Отец любил повторять, что имя влияет на судьбу. Мать смеялась и говорила, что с такой фамилией меня всё равно рано или поздно занесёт либо к воде, либо в зубастую историю.
К воде меня не занесло. Зато зубастых историй хватило на несколько жизней вперёд.
Мне двадцать восемь лет. По меркам обычной мирной жизни — возраст, когда люди только начинают уверенно произносить слово «будущее» и перестают оглядываться на юность. По меркам авиации — возраст странный. Уже не мальчишка, которому доверили машину и небо, но ещё не седой инструктор с тяжёлым взглядом, который знает цену каждому лишнему движению руки. А по меркам войны… по меркам войны мне иногда казалось, что я старше собственного отца.
Недавно мне присвоили звание майора.
В приказе было написано: «за боевые заслуги, проявленное мужество, высокий профессионализм и исключительную результативность при выполнении задач в условиях интенсивного противодействия противника». Сухие слова. Правильные. Отшлифованные канцелярией до такого состояния, что в них не осталось ни дыма, ни огня, ни крика по радиосвязи, ни белой полосы от ракеты, уходящей в ночь.
Я стоял в строю, слушал, как начальник гарнизона читает приказ, и думал не о звёздах на погонах. Думал о тех, кто мог бы стоять рядом, но не стоял. О тех, кто в последнем эфире успевал сказать только половину позывного. О тех, кто шутил за пять минут до вылета, будто заранее спорил со смертью и проигрывал ей не сразу, но честно.
Моя война началась раньше, чем я успел привыкнуть к собственному отражению в зеркале военного общежития. Сначала были учёба, тренажёры, первые самостоятельные вылеты, строгие инструкторы и небо, которое казалось огромным, пустым и терпеливым. Потом небо стало тесным. В нём появились чужие отметки, перехваты, приказ на поражение, разрывы, помехи, ложные цели, тепловые ловушки, беспилотные рои, пилотируемые машины нового поколения, управляемые людьми, которые тоже умели жить в небе и не хотели умирать.
Мы называли их просто — «вражеские машины». Но за каждой машиной был кто-то. Пилот. Такой же живой, как ты. Такой же упрямый. Такой же уверенный, что правда на его стороне. Иногда — опытный настолько, что после боя ты, вернувшись на базу, долго сидел в кабине уже выключенного самолёта и понимал: если бы он сделал одно движение на долю секунды раньше, тебя бы не было.
Мне доводилось сбивать таких. Не горжусь этим так, как любят писать в газетах. Не хожу по коридорам, звеня медалями. Не рассказываю курсантам за ужином, как «красиво» горела машина противника. В бою нет красоты. Есть работа. Есть холод в груди. Есть скорость, при которой мысль должна быть быстрее страха. Есть решение, принятое раньше, чем ты успел его осознать.
Но факты остаются фактами. В одном из самых тяжёлых вылетов я вывел из боя десять вражеских боевых машин. Десять. Не учебных целей, не слепых беспилотников старого класса, а полноценных истребителей, за штурвалами которых сидели опытные пилоты. Тот день потом разбирали по секундам. По графикам. По записям с бортовых систем. По переговорам. Одни говорили — невозможное стечение обстоятельств. Другие — пример идеального тактического чутья. Третьи молчали, и я уважал их больше остальных.
Сам я помню не десять побед. Я помню, как на третьей минуте боя у меня пересохло во рту. Как на восьмой минуте правое плечо заныло так, будто его сдавили тисками. Как на двенадцатой минуте я понял, что остался один против группы, и почему-то именно тогда стало спокойно. Как диспетчер сорвался на крик, требуя уходить на запасной коридор. Как я ответил: «Не могу. Они пройдут к нашим». И как после последней отметки на экране стало пусто.
Слишком пусто.
Потом меня начали называть одним из «неубиваемых». Так называли не только меня. Было несколько пилотов, которые возвращались из таких вылетов, откуда не возвращались по всем законам математики, механики и здравого смысла. Нас боялся противник. О нас писали в закрытых сводках. Наши фамилии шептали на аэродромах, и вокруг них быстро выросла та самая дурная легенда, которую сами лётчики обычно презирают, но иногда всё равно используют как броню от собственных кошмаров.
«Неубиваемые истребители». Звучит красиво, если не знать, что у каждого такого «неубиваемого» есть список погибших друзей, который он носит внутри себя вместо молитвы.
Когда военные действия закончились, мне казалось, что я наконец-то смогу выдохнуть. Не сразу, конечно. Такие вещи не заканчиваются по приказу. Нельзя просто подписать документ, убрать самолёты в ангары, снять шлем и стать прежним. Война ещё долго живёт в мышцах. Ты просыпаешься ночью от резкого звука за окном. Смотришь на небо и машинально ищешь следы. В ресторане садишься лицом к выходу. В толпе считаешь расстояния.
Но всё же стрельба прекратилась.
Меня перевели в Борисоглебск — город старый, авиационный, с таким особым запахом окраинных аэродромов, где керосин смешивается с осенней листвой, горячим металлом и столовской гречкой. Там располагалась учебно-боевая часть, в которой молодых пилотов готовили к тому, что учебники всегда называют «реальными условиями применения авиации».
Я стал инструктором.
Честно говоря, первое время это казалось мне наказанием. Не потому, что я не уважал курсантов. Наоборот. Я слишком хорошо понимал, куда они стремятся и что может ждать их за красивыми словами о долге, мастерстве и небе. Но после фронтовых вылетов сидеть рядом с мальчишкой, который слишком резко берёт ручку на себя и не слышит предупреждений, было мучительно. Хотелось рявкнуть, выдернуть управление, заставить его почувствовать опасность кожей.
А потом я понял: если я не научу его сейчас, кожа ему уже не поможет.
Полгода в Борисоглебске прошли странно. С одной стороны — однообразно: подъём, построение, занятия, тренажёры, полёты, разборы, бумажная работа, вечерняя тишина казарменных коридоров. С другой — каждый день приносил новый оттенок. Один курсант впервые садился без моего вмешательства и после посадки дышал так, будто только что поднял гору. Другой терялся в сложной ситуации, потом молча приходил вечером и просил объяснить ещё раз. Третий хвастался, что ничего не боится, а я видел, как у него дрожат пальцы перед первым ночным вылетом.
Я учил их не быть героями. Герои слишком часто погибают красиво и бесполезно. Я учил их возвращаться. Думать. Не злиться на приборы. Не спорить с машиной. Слушать эфир. Беречь ведомого. Не верить первой лёгкой победе. Не презирать противника. Не считать себя бессмертными.
Особенно — не считать себя бессмертными.
Иногда по вечерам я выходил за пределы части и долго шёл вдоль тихих улиц Борисоглебска. Город жил своей жизнью: женщины несли пакеты из магазинов, подростки курили у подъездов, старики сидели на лавках, в окнах светились кухни. Мирная жизнь была рядом, буквально за забором. И всё равно между мной и ею лежала невидимая взлётная полоса, через которую я никак не мог перейти.
В тот день, когда пришло письмо, с утра шёл мелкий дождь.
Не сильный — такой, который не шумит, а висит в воздухе, как серая пыль. Учебные полёты перенесли на вторую половину дня, курсанты ворчали, техники радовались возможности спокойно ковыряться в машинах, а я сидел в классе предполётной подготовки и проверял отчёты.
На столе стоял остывший чай. В коридоре кто-то спорил о погоде. За окном мокрый флаг на мачте прилип к древку, будто устал развеваться.
Дверь открылась без стука.
— Товарищ майор, разрешите?
Я поднял глаза. На пороге стоял старший лейтенант Климов, дежурный по штабу. Молодой, аккуратный, с лицом человека, который очень старается не показывать любопытство.
— Разрешаю, — сказал я.
Он вошёл и положил на стол плотный конверт.
Конверт был не местный. Это я понял сразу. Бумага — тяжёлая, гладкая, с водяным знаком. В левом верхнем углу — эмблема командования армии ВВС Россия: крылатый меч на фоне восьмиконечной звезды. Печать — синяя, не сургучная, но похожая на старые командирские печати, которые будто специально делают такими, чтобы человек перед вскрытием успел подумать о последствиях.
— Пришло по спецканалу, — сказал Климов. — Под роспись.
Я расписался в журнале.
Климов ещё секунду постоял, ожидая, видимо, что я сразу вскрою конверт при нём. Я посмотрел на него. Он понял намёк, вытянулся и вышел.
Дождь за окном стал гуще. Я повертел конверт в руках. Смешно, но от бумаги пахло не канцелярией, а дорогой — холодным воздухом вокзала, металлическими поручнями, мокрыми шинелями, дальними приказами. Бывают письма, которые ещё не прочёл, а уже знаешь: после них день не вернётся на прежнее место.
Я аккуратно вскрыл конверт ножом для бумаг. Внутри лежали два листа и отдельная карточка допуска. Текст был коротким. Слишком коротким для того, что за ним стояло.