Андрей Пономарев – Два Андрея (страница 2)

Есть разные мнения о том, что такое творчество и что такое искусство. Когда я работал над этой книгой, я за ночь написал большое введение и практически без изменений его опубликовал. То, что идёт из души и без подготовки, я называю искусством.

Поэтому эта книга тоже будет писаться в живом формате. Всё, что Андрей сейчас говорит, все шероховатости — мы будем оставлять. Это и сделает книгу живой.

Андрей, у меня к тебе вопрос. Раз мы заговорили о путешествиях. Насколько я знаю, есть такой клуб геологов, которые увлекаются яхтингом. И я слышал, что где-то в ХМАО собрали яхту и отправились в кругосветное путешествие. Ты к этому как-то причастен или это неверная информация?

Андрей Шпильман:

Я причастен только как слушатель. На этой яхте ходил мой брат в Антарктиду, на ней путешествовали мои друзья.

Собрали её, по-моему, в Нижневартовске или Нижневартовском регионе, потом перегнали Северным морским путём в Турцию. И оттуда они совершают кругосветные путешествия. Это длится примерно год. Там формируются команды, можно записаться и принять участие.

Любая яхта требует подготовки и ухода. Насколько я знаю, сейчас она стоит в каком-то европейском порту на обслуживании.

У них есть сайт, где они рассказывают о своих путешествиях. Были даже передачи по телевидению. Яхта называется «Югра», она уже совершила несколько кругосветных путешествий.

Так что я причастен только как наблюдатель.

Андрей Пономарев:

Понял. А яхтинг — это экстремальный вид спорта?

Андрей Шпильман:

Конечно. Хотя всё зависит от условий. Но в целом — да. Ты находишься в открытом море, многое от тебя не зависит.

Может неделями не быть ветра, и яхта просто стоит. У тебя могут закончиться вода и еда. Может сломаться мачта, порваться паруса — и ты оказываешься в дрейфе.

Конечно, есть средства связи, но всё равно это риск.

Андрей Пономарев:

А ты сам чем-то экстремальным занимался? Парашют, моржевание?

Андрей Шпильман:

Нет, экстремальных видов спорта в моей жизни не было. Сейчас я езжу на мотоцикле. Это не совсем спорт, скорее средство передвижения, которое мне нравится.

Хотя его тоже считают экстремальным. Но, на мой взгляд, проблема не в мотоцикле, а в людях. Чаще всего в аварии попадают молодые ребята, у которых мало опыта вождения автомобиля.

Когда ты водитель машины, ты не любишь мотоциклистов, потому что часто их не видишь — они в мёртвой зоне. Но когда сам едешь на мотоцикле, ты понимаешь, где ты видим, а где нет.

Я как-то ездил по Америке и видел надпись на грузовике: «Если ты не видишь моих зеркал — я не вижу тебя». Это одно из главных правил.

Поэтому я стараюсь ездить аккуратно, соблюдать правила и не рисковать.

Андрей Пономарев:

Андрей, ещё раз хочу поблагодарить тебя за участие.

Мы с тобой, по сути, только сейчас начинаем такие глубокие разговоры. Я знаю, что мы учились в одном легендарном здании, в ЗапсибНИГНИ…

Андрей Шпильман:

Нет, я учился в другом вузе.

Андрей Пономарев:

Расскажи.

Андрей Шпильман:

Я учился в институте имени Губкина. Он много раз менял название, но это всё тот же Губкинский институт нефти и газа.

Я поступил туда в 1983 году и закончил уже под другим названием.

Если говорить о семье, то этот институт заканчивали дедушка с бабушкой, папа с мамой, брат, жена. Когда я спросил отца, куда поступать, он сказал: «Я знаю только один институт».

Я поехал туда.

Это было и плюсом, и минусом. С одной стороны, нашу семью там знали. С другой — некоторые преподаватели спрашивали строже, считая, что я должен соответствовать.

Иногда о моих поступках в институте родители узнавали раньше меня.

Однажды я получил двойку и решил не сообщать. Но родители сами позвонили и сказали: «Мы всё знаем».

Это, конечно, не повлияло на мою судьбу, но было показательно.

В целом большая часть нашей семьи связана с геологией, нефтью и газом, биохимией.

Выбился только племянник — он занимается искусственным интеллектом в Сбербанке, возглавляет там направление.

После института мы с другом поехали работать. Было два предприятия — «Геофизика» и «Ханты-Мансийскгеофизика», крупнейшие в мире по проведению геофизических работ.

Андрей Пономарев:

А можно вопрос? Анатолий Михайлович Брехун там работал?

Андрей Шпильман:

Он был главным геологом, потом генеральным директором «Уренгойнефтегазгеологии». Работал в главке, потом возглавлял научно-аналитический центр. У него очень насыщенная карьера.

Андрей Пономарев:

А РГУ имени Губкина — это Москва?

Андрей Шпильман:

Да. Но тогда он назывался по-другому, хотя суть та же — нефть и газ.

Андрей Пономарев:

Ты говорил, что вся семья его заканчивала. А откуда вы родом?

Андрей Шпильман:

Мы, можно сказать, космополиты.

По материнской линии — Волга, Юрьевец. По отцовской — Витебск, Беларусь. Бабушка — из Москвы.

Геология связала всех.

Дедушка по маминой линии, Пётр Петрович Мясников, занимался разведкой угольных месторождений, проектировал шахты. Во время войны работал в угольной отрасли.

Он воевал ещё в Гражданскую войну, потом получил направление в Днепропетровский горный институт, окончил его и всю жизнь работал в отрасли.

Бабушка сопровождала его в экспедициях и преподавала в начальной школе.

Потом они переехали в Тулу и там жили до конца жизни. Бабушка была очень общественным человеком, занималась домкомом, знала всё, что происходит в районе, помогала людям.

С другой стороны — дедушка Илья Абрамович Шпильман и бабушка Нина Андреевна Мельникова.

У бабушки была сложная судьба: её отца репрессировали, и семью выслали из Москвы. Позже она вернулась, доучилась, они с дедушкой поженились и уехали работать в Иркутск.

В 1941 году дедушку призвали на фронт. Он служил артиллерийским разведчиком, участвовал в войне с Японией, затем помогал восстанавливать Китай.

После войны вернулся, и в 1948 году стал первооткрывателем Ромашкинского месторождения. За это получил Сталинскую премию.

Позже работал в Оренбурге, участвовал в открытии крупнейшего Оренбургского месторождения, получил государственную премию.