Андрей Поляков – Всадники (страница 5)
– Я тебе же написал расписку. Бумажку подписал. Стреляй давай.
– Не дергайся тогда.
Лучник пошел к позиции и вдруг согнулся в приступе горлового кашля. На этом конвенте вообще было как-то много больных, Эдуард заметил это день на третий своего приезда, когда сморкающихся, чихающих, кашляющих и кхекающих вокруг стало намного выше нормы. И эти туда же, не хватало ему вечно больной Оли, которая теперь еще и схватила хламидиоз. Впрочем, наверное, участники фестиваля заболевали оттого, что много потели, будучи одеты не по погоде.
Эдуард наблюдал, как лучник выбирает стрелу, как становится на исходную позицию, как кладет стрелу на указательный палец и натягивает тетиву… По спине, прижатой к неровному дереву, пробежала струйка пота, сердце застучало от адреналина, появилась предательская слабость в ногах от страха. А если насмерть? А если попадет в глаз – останусь дурачком или пиратом? Что только не сделаешь для искусства. Зато потом какой приступ вдохновения будет!
Свист разрезал воздух.
Новый роман Желтухина был про борьбу Древней Руси с монголами. Написанный по следам расставания с Олей «После смерти» стал хитом продаж и привлек к начинающему автору еще больше внимания, какая-то кинокомпания даже заказала сценарий. После этого редактор заявил Эдуарду, что пора бы и что-то серьезное написать, монументальное, чтобы можно было податься на большую столичную литературную премию.
– Сначала лонг-лист, примелькаешься, потом через годик шорт-лист, а там, гляди, через два-три года будет у тебя и призовое место, – поучал редактор. – Мы тебя выдвинем, ты, главное, напиши. Хочешь, негра тебе дадим в помощь.
Эдуард осуждающе мотал головой.
– А что такое? Многие пользуются. Но как хочешь. Я что думаю, монгольская тема перспективная. Противостояние с чужаками есть, патриотизма можно ввернуть. Древние времена есть – можешь поругать за отсталость государственного строя и бесправие женщин. И нашим и вашим, ну ты понимаешь… Азиатская экзотика, опять же. Можешь немного фэнтези добавить… Ты, главное, их татаро-монголами не называй. В Казани обидятся.
– А как называть? В школе всегда учили про татаро-монгольское иго…
– Неполиткорректно сейчас. Просто монгольское. Да, Грозного не трогай. Вообще, уйди подальше от Поволжья или придумай вымышленные названия.
– Но я ж никогда историческую литературу не писал…
– Все в первый раз бывает. Аванс тебе дадим, сиди пиши, источники изучай.
И вот Эдуард обложился историческими романами, энциклопедиями и исследованиями, чтобы погрузиться в контекст эпохи, а текст снова не шел. Впрочем, теперь ему была доступна та самая открытая им черная магия. Но как тут воспользоваться методом Станиславского, не проживая давно закончившееся иго без татар?
Желтухин ломал голову, как писать «Мамая», ведь выданный гонорар потихоньку проедался, а рукопись насчитывала страниц десять и не имела даже сформулированного сюжета, синопсиса, структуры и действующих лиц. Чтобы почувствовать себя в бою с ордынцами, Желтухин даже специально спровоцировал драку: нарваться вечером на бухих в метро проблемой не было, но эта стычка дала ему лишь фингал под глазом, выбитый зуб – и никаких фактуры и вдохновения. Пришлось возвращаться за книги.
Когда гонорар был проеден наполовину, а он безрезультатно мучил себя поглощением бесконечных дат и имен, одним утром он отправился проветриться в Нескучный сад. Там, в тени деревьев, он сначала услышал, потом унюхал, а потом и увидел рыцарей. В десять утра господа в кольчугах уже были заправлены и источали спиртные ароматы и при этом весьма бойко звенели мечами о мечи и мечами о броню на опушке. И тогда, благодаря пьяным ролевикам, картина сложилась. «Мамай» будет историческим боевиком с обилием батальных сцен, а боям он научится у лучших.
Так, ноги занесли его на фестиваль исторической реконструкции «Славикон» в лесах под Тверью, где в этом году особо много внимания уделялось битвам русичей с Ордой. Впрочем, не были забыты и другие эпохи и страны – например, средневековая Священная Римская империя. Успевший побывать к этому времени на кулачном бою и в схватке с монголами с применением холодного оружия, теперь он стоял с яблоком на голове…
Свист разрезал воздух, и стрела устремилась к голове Желтухина. Эдуард зажмурился и услышал звон прямо над головой. Он приоткрыл правый глаз: вроде еще живой. Сок из пронзенного яблока закапал ему на волосы. Он открыл оба глаза и аккуратно, не веря, что сделал это, потрогал лоб, макушку и вонзившееся в березу древко стрелы. От прикосновения к стреле в пальцах почему-то появилось болезненно-приятное покалывание. Он отдернул руку.
– Молодец! И я молодец! – засмеялся лучник, а потом опять закашлялся. – Блин, «Терафлю», что ли, выпить. Короче, сам пробовать будешь? Без яблок и голов, конечно же. Вон: цели справа от тебя.
И еще слегка пошатывающийся Эдуард отправился на исходную позицию.
– Бери лук. Вот смотри, вот так держи…
Но Желтухин уже не слушал инструктора. Он держал лук первый раз в жизни, и этот момент он запомнил навсегда. От прикосновения к дереву его тотчас пронзило сладостным чувством, словно вспомнился первый секс или впервые увиденное море. А потом в его голове стремглав пронеслись образы.
Картины пугали и завораживали.
– Эй, ты там! Чего завис? Стрелять будем?
Его выдернуло из потока видений. Сам не зная, как делает это, Эдуард интуитивно, под изумленные окрики инструктора, взял сразу три стрелы в правую руку, зажав каждую между двумя пальцами, выставив их, как дикобраз. А потом выпустил их одну за одной, практически без пауз, в расположенные в паре десятков метров от него цели. Все три стрелы пришли в яблочко.
Инструктор что-то ошарашенно мямлил, но Эдуард все так же его не слышал, он уже брел к своей палатке собирать вещи. Теперь он знал, как писать «Мамая».
6. Седьмая заповедь
Больше, чем яростно описывать кровавую войну Руси с ордынцами, Желтухин хотел теперь только одного – стрелять из лука. По приезде в Москву, в паузах между литературной страдой, он записался в спортивный клуб, но на первом же занятии его ждало разочарование: никаких видений от прикосновения к рукояти не последовало, да и стрелы он выпустил в молоко. Как так круто у него получилось стрелять на «Славиконе», было совершенно непонятно. Впрочем, будучи человеком рациональным, он списал все случившееся на приток адреналина от стрельбы по яблоку на его голове.
Однако, несмотря на провальное первое, да и второе занятие, после тренировок Эдуард почувствовал себя еще более вдохновленным на писательство. С тех пор регулярная стрельба стала для него еще одним источником вдохновения, но куда более слабым, чем черная магия Станиславского.
Желтухин снова месяц не вылезал из квартиры, выходил лишь пострелять из лука и купить что-то поесть, чтобы не умереть с голодухи, пища его особо не интересовала, и рацион в эти дни состоял в основном из крошащегося над клавиатурой черного хлеба, сыра, колбасы и крепкого чая. Ордынцы и русичи на слетающих с его жирных от еды пальцев страницах сходились в сече на реках (ничтоже сумняшеся он пару раз на иной лад пересказал битву на Калке), в дубравах и горящих кремлях, и захватчиков нещадно били палицами, мечами-кладенцами и разили роем смертоносных стрел. Когда в ночи он, иссякнув, переставал писать и засыпал, то все равно видел текущие в русские земли потоки монгольской конницы, чернеющее от стрел небо и пожары, а как-то раз даже проснулся от стука копыт летящего впереди отряда всадника на белом жеребце.
Однажды у него, в утренней бредовой полудреме, даже скользнула мысль – оригинальная версия настоящей причины монгольского вторжения. Они пришли на русские земли потому, что бежали от чудовищной болезни, охватившей их земли, от прикосновения которой быстро в ужасающей лихорадке сгорал и стар и млад. А причиной болезни почему-то был он сам. Еще он видел коня, кажется, того самого, что уже будил его звуком копыт, пристального смотревшего ему в глаза. Конь долго буравил взглядом не моргая, а потом мотнул головой, истошно заржал и распался на стаи мерзко пищащих крыс, хлынувших врассыпную. Проснувшись, Эдуард даже покрутил идею в голове, обдумывая, не стоит ли добавить таинственную эпидемию в сюжет книги, но решил не усложнять, да и испугался быть обвиненным в копировании популярного тогда «Вонгозера». Вместо этого, добавил еще сражений и зарисовки из жизни монгольских кочевых лагерей.
Наконец, рукопись была сдана. Эдуард, не выдумывая, еще раз устроился копирайтером, только на полставки, а в остальное время решил писать рассказы: почувствовал, что готов к публикации собственного сборника. Писалось вяло, но Желтухин не переживал, не использовал магию и просто ждал публикацию романа.