Андрей Поляков – Москва и мертвичи (страница 45)
Большинство экспонатов в папке объединяла эпоха, когда были созданы произведения, их отношение к предреволюционному авангарду и необычный почерк преступника. Преступления в арт-мире, о которых я слышал ранее, делились на три категории. В первом случае экспонаты просто крали, чтобы продать в частные коллекции. Во втором изготавливали качественные подделки и тоже продавали. Наконец, экспонаты повреждали и уничтожали – душевнобольные или другие художники, политические активисты – с целью провозгласить свой манифест.
В нашем же случае экспонаты не крали, не обращали внимания на дорогостоящие произведения на соседних полках, а вандалили без видимого медийного эффекта – без всяких посланий, без приковывания себя наручниками под прицелами камер. Неизвестный умыкнул лишь коллаж Родченко из коллекции МАММ, и то мы не знали, было ли это звеном в цепи «авангардных» дел или это нерадивый сотрудник музея приторговывал искусством на стороне. Если б не инвентаризации, о некоторых случаях мы бы узнали спустя годы. Музеи даже не понимали, что столкнулись с общей проблемой, не придавали огласке случившееся и тихонько индивидуально обращались в полицию по поводу поврежденных экспонатов. Лишь «Верблюдоводство» свело всю историю воедино и отправило ее в руки МПД.
– Вот-вот, смотри, – показала в угол экрана Агата, когда мы смотрели видео с флешки.
Камера стояла неудачно, ее угол обзора задевал лишь край витрины, видео было длиной всего секунд двадцать, но на нем было видно, что стекло разбивается как бы само собой, копию стиха поэта Крученых поднимает в воздух невидимая сила и, как и Бурлюка, рвет на мелкие кусочки.
Так видеозапись оказалась изъята, дело ушло в «подозрительные», было объединено каким-то толковым комитетчиком с рядом других обращений от музейных инстанций и добралось в итоге в МПД. Заинтересовавшийся Филатов, любивший к тому же Маяковского, покрутил папку и отдал ее нам. И теперь мы шли по зимнему ВДНХ к месту чудовищного арт-преступления.
На главной аллее еще не разобрали гигантский каток, и я с некоторой завистью посматривал на проносящихся мимо румяных людей. Погода была не фонтан: по алее гулял ветрина, обдиравший мои руки, как всегда, без перчаток, с неба валил мелкий колкий снег. Было уже около шести вечера, а значит, темно, только каток с его праздничной иллюминацией и новогодними песнями из советских кинолент как-то спасал настроение.
– Кататься умеешь? – поинтересовался я.
– Только по прямой. Торможу собой об бортик, – отозвалась Агата.
Сегодня опять total black: она щеголяла норковой шубой, кожаными штанами и высокими ботфортами. В руке купленный на входе глинтвейн.
– А ты?
– Я еще поворачивать умею. В детстве на роликах катался, немного помогает. А ты в детстве на чем каталась? Велик? Скейт?
В ответ Игнатова помотала головой и промолчала. Такое случалось в нашем общении регулярно, одна часть меня тянулась к ней, ее юмору, заигрыванию и упертой прямоте, другая бесилась от этих вечных секретиков и недомолвок. Я пошел молча, вспоминая свое детство и покатушки на роликах вдоль Москвы-реки.
– На лошадях, – неожиданно ответила Агата. – Иногда отец отводил нас с братом покататься на лошадях. В Битце конный клуб был.
Я с интересом повернулся к ней, но, по всей видимости, рассказ был окончен.
– Если это обычный человек, как он сделался невидимым для камер? А если это наш клиент, то какой резон ему рвать стихи какого-то поэта, умершего более ста лет назад? – начала вместо реминисценций рассуждать напарница. – Что это за арт-критик у нас нашелся?
– Домовые? – неуверенно пожал я плечами.
– Которые выборочно вандалят произведения русского авангарда в музеях? Это домовые-борцы с дегенеративным искусством, что ли? С дачи Хрущева?
– Ты где научилась искусствоведческие шутки шутить?
– Я вчера ночью освежила в памяти искусство двадцатого века по статьям в Википедии.
– И твои предположения?
– Их нет. Когда там этот павильон уже?
– Может, дефект у камеры какой? Оптическая иллюзия? Спецодежда?
Каток кончился, а вместе с ним и музыка и яркий свет. Стало уныло, и мы брели по указателям темных боковых аллей выставки куда-то в лес. Прохожих постепенно становилось все меньше, последние минут пять мы скрипели подошвами по снегу в одиночестве. В вечерних, плохо освещенных прогулках московской зимой есть что-то очень тоскливое и одновременно романтичное.
Павильон «Верблюдоводство» оказался совсем крохотным, в четыре окна на фасаде. Раньше при нем, видимо, был большой загон и стоянка для верблюдов, но время их не пощадило, осталось лишь здание с двумя декоративными колоннами коринфского ордера. На фронтоне под козырьком располагался отреставрированный барельеф с двумя припаркованными морда к морде верблюдами – просто готовая картинка для коробки индийского чая. Цвет стен при реставрации здания вернули – молочно-белый. Притом, чтобы подчеркнуть, что теперь тут «Авангард и конструктивизм», у дверей установили билборды с репродукциями самых заезженных картин, а на фасаде здания нарисовали огромный желтый круг и поменьше – красный треугольник. Обе фигуры – с цитатами из Маяковского, широкие штанины не забыли. Говорю, фантазия на троечку.
Дверь уже была закрыта, Агата, первой взбежавшая по ступенькам, нетерпеливо постучала по ней раз семь кулаком.
* * *
– Раньше в этом кабинете была выставка шерсти. Лучшие образцы, состриженные с верблюдов из СССР и братских стран, – авторитетно произнесла Викторина Ивановна, покачивая своей слегка фиолетовой шевелюрой.
Дверь в «Верблюдоводство» нам открыл сонный охранник. Возможно, тот же, что уснул в ночь акта вандализма. Помимо него, в музее на несколько комнатушек обнаружилась почтенная хранительница Викторина Ивановна и ряд стереотипных экспонатов вроде копии «III Интернационала» в масштабе один к десяти.
Допрос был стандартный: где вы были, что видели, да и ответы стандартные: были с алиби, ничего не видели, когда на звук прибежали, уже никого и не было, записи с камер отдали компетентным органам.
Пошло повеселее, когда перешли на искусство.
– У нас тут в основном репродукции. Но есть и неплохие. В мультимедиа-зале можно посмотреть на большом экране Эйзенштейна и Дзигу Вертова. А оригиналов почти и нет. Одним из них был уничтоженный стих Крученых. Ума ни приложу, кому он мог понадобиться!
– У вас бывают тут регулярные посетители?
– Практически нет. Есть одна старушка, но ее сложно заподозрить в содеянном. Музей наш пока не очень раскручен, посетителей мало, да и расположение не самое выгодное.
– А что за стих? – зевнула Агата.
– Стихотворение «Смерть художника».
Викторина Ивановна вдруг выпрямилась как школьница перед доской и начала немного фальшиво декламировать:
Она остановилась и выжидающе смотрела на меня, пока я не отреагировал:
– Глубоко…
– Да, – согласилась седовласая, – тысяча девятьсот тринадцатый год. Через год война, потом революция… Многие художники скоро уткнулись в Обводный канал. Но не он! Он восемьдесят два года прожил, только в шестьдесят восьмом умер.
– Он популярным был?
– Вот это я и не понимаю, – всплеснула руками Викторина Ивановна, – почему из всех выбрали его? Он не раскручен, как Маяковский, Брик, Хлебников. Специалисты его, конечно, знают и ценят, но вот широкая публика…
– Хлебников, вы сказали? – отвлеклась Агата от рассматривания репродукции Кандинского, я подумал о том же, о чем и она.
– Да. Весьма известный поэт, настоящий бунтарь, сейчас бы сказали, что он «делал хайп», – из уст Викторины Ивановны это слово звучало как кринж.
– Нет, я знаю… – Агата вытащила сложенный список уничтоженных экспонатов и ткнула пальцем в один из пунктов. – Скажите, а вот они с Крученых как-то пересекались? «Воззвание председателей земного шара» и этот стих, у них есть какая-то связь?
Викторина Ивановна засмеялась:
– Это как спросить, пересекались ли Ленин, Сталин и Троцкий с Зиновьевым. Они все авангардисты, футуристы, символисты, поэты, художники, музыканты, все вращались в одних кругах: творили, спорили, ссорились, конфликтовали, напивались. Некоторые спали друг с другом. Некоторые дрались. А почему интересуетесь?
– Викторина Ивановна, – перебил я, – а вот если мы возьмем, скажем, Крученых, Ларионова, Родченко, Татлина, Хлебникова и Бурлюка, можно их выделить как какую-то творческую группу? Объединение?
– Конечно. Таких групп, куда они входили, было несколько десятков. Некоторые прожили несколько лет, некоторые – несколько дней. Одни насчитывали трех человек, а другие три десятка. Некоторые существовали открыто, а другие тайно. Многие параллельно. Так в чем вопрос ваш?
Выявить преступный сговор группы мертвых авангардистов с наскока не вышло, а больше идей у нас пока не было. Я свернул на другую тему, послушал немного про жизнь забытого читателями и официозом Крученых, взял бесплатную брошюрку об экспозиции и грядущих выставках музея. На прощанье мы посмотрели пару минут фильма «Броненосец „Потемкин“», взяли телефон Ивановны на случай важных искусствоведческих дискуссий и снова нырнули в московские сумерки.