Андрей Платонов – Том 3. Чевенгур. Котлован (страница 94)
Гробы стояли длинной чередой на сухой высоте над краем котлована. Мужик, прибежавший прежде в барак, был рад, что гробы нашлись и что Елисей явился; он уже управился пробурить в гробовых изголовьях и подножьях отверстия и связать гробы в общую супрягу. Взявши конец веревки с переднего гроба на плечо, Елисей уперся и поволок, как бурлак, эти тесовые предметы по сухому морю житейскому. Чиклин и вся артель стояли без препятствий Елисею и смотрели на след, который межевали пустые гробы по земле.
– Дядя, это буржуи были? – заинтересовалась девочка, державшаяся за Чиклина.
– Нет, дочка, – ответил Чиклин. – Они живут в соломенных избушках, сеют хлеб и едят с нами пополам.
Девочка поглядела наверх, на все старые лица людей.
– А зачем им тогда гробы? Умирать должны одни буржуи, а бедные нет!
Землекопы промолчали, еще не сознавая данных, чтобы говорить.
– И один был голый! – произнесла девочка. – Одежду всегда отбирают, когда людей не жалко, – чтоб она осталась. Моя мама тоже голая лежит.
– Ты права, дочка, на все сто процентов, – решил Сафронов. – Два кулака от нас сейчас удалились.
– Убей их пойди! – сказала девочка.
– Не разрешается, дочка: две личности это не класс…
– Это один да еще один, – сочла девочка.
– А в целости их было мало, – пожалел Сафронов. – Мы же, согласно пленума, обязаны их ликвидировать не меньше как класс, лишь бы весь пролетариат и батрачье сословье осиротели от врагов!
– А с кем останетесь?
– С задачами, с твердой линией дальнейших мероприятий – понимаешь что?
– Да, – ответила девочка. – Это значит плохих людей всех убивать, а то хороших очень мало.
– Ты вполне классовое поколенье, – обрадовался Сафронов, – ты с четкостью сознаешь все отношения, хотя сама еще малолеток. Это монархизму люди без разбору требовались для войны, а нам только один класс дорог, да мы и класс свой будем скоро чистить от несознательного элемента!
– От сволочи, – с легкостью догадалась девочка. – Тогда будут только самые-самые главные люди! Моя мама тоже себя сволочью называла, что жила, а теперь умерла и хорошая стала – правда ведь?
– Правда, – сказал Чиклин.
Девочка, вспомнив, что мать ее находится одна в темноте, молча отошла, ни с кем не считаясь, и села играть в песок. Но она не играла, а только трогала кое-что равнодушной рукой и думала.
Землекопы приблизились к ней и, пригнувшись, спросили:
– Ты что?
– Так, – сказал девочка, не обращая внимания. – Мне у вас стало скучно, вы меня не любите, – как ночью заснете, так я вас изобью.
Мастеровые с гордостью поглядели друг на друга, и каждому из них захотелось взять ребенка на руки и помять его в своих объятиях, чтобы почувствовать то теплое место, откуда исходит этот разум и прелесть малой жизни.
Один Вощев стоял слабым и безрадостным, механически наблюдая даль; он по-прежнему не знал, есть ли что особенное в общем существовании, – ему никто не мог прочесть на память всемирного устава, события же на поверхности земли его не прельщали. Отдалившись несколько, Вощев тихим шагом скрылся в поле и там прилег полежать, не видимый никем, довольный, что он больше не участник безумных обстоятельств. Позже он нашел след гробов, увлеченных двумя мужиками за горизонт – в свой край согбенных плетней, заросших лопухами. Быть может, там была тишина дворовых теплых царств или стояло на ветру дорог бедняцкое колхозное сиротство, с кучей мертвого инвентаря посреди. Вощев пошел туда походкой механически выбывшего человека, не сознавая, что лишь слабость культработы на котловане заставляет его не жалеть о строительстве будущего дома. Несмотря на достаточно яркое солнце, было как-то безвозмездно на душе, тем более что в поле простирался мутный чад дыханья и запаха трав, и Вощев шел в этом нагретом облаке тужащейся жизни, потеющей в труде своего роста. Он осмотрелся вокруг – всюду над пространством стоял пар живого дыханья, создавая сонную, душную незримость; устало длилось терпение на свете, точно все живущее находилось где-то посредине времени и своего движения: начало его всеми забыто и конец неизвестен, осталось лишь направленье во все стороны. И Вощев скрылся в одну открытую дорогу.
Козлов прибыл на котлован пассажиром в автомобиле, которым управлял сам Пашкин. Козлов был одет в светлосерую тройку, имел пополневшее от какой-то постоянной радости лицо и стал сильно любить пролетарскую массу. Всякий свой ответ трудящемуся человеку он начинал некими самодовлеющими словами: «ну хорошо, ну прекрасно» – и продолжал. Про себя же любил произносить: «где вы теперь, ничтожная фашистка!» или – «прелестна вы, как Ленина завет!» и многие другие краткие лозунги-песни.
Сегодня утром Козлов ликвидировал как чувство свою любовь к одной средней даме. Она тщетно писала ему письма о своем обожании, он же, превозмогая общественную нагрузку, молчал, заранее отказываясь от конфискации ее ласк, потому что искал женщину более благородного, активного типа. Прочитав же в газете о загруженности почты и нечеткости ее работы, он решил укрепить этот сектор социалистического строительства путем прекращения дамских писем к себе. И он написал грустящей даме последнюю, итоговую открытку, складывая с себя ответственность любви:
Этот стих он только что прочитал и спешил его не забыть Каждый день, просыпаясь, он вообще читал в постели книги, и, запомнив формулировки, лозунги, стихи, заветы, всякие слова мудрости, тезисы различных актов, резолюции, строфы песен и прочее, он шел в обход органов и организаций, где его знали и уважали как активную общественную силу, – и там Козлов пугал и так уже напуганных служащих своей научностью, кругозором и подкованностью Дополнительно к пенсии по 1-й категории он обеспечил себе и натурное продовольствие. Зашед однажды в кооператив, он подозвал к себе, не трогаясь с места, заведующего и сказал ему:
– Ну хорошо, ну прекрасно, но у вас кооператив, как говорится, рочдэльского вида, а не советского! Значит, вы не столб со столбовой дороги в социализм?!
– Я вас не сознаю, гражданин, – скромно ответил заведующий.
– Так, значит, опять: просил он, пассивный, не счастья у неба, а хлеба, насущного черного хлеба?! Ну хорошо, ну – прекрасно! – сказал Козлов и вышел в полном оскорблении, а через одну декаду стал председателем лавкома этого кооператива. Он так и не узнал, что эту должность получил по ходатайству самого заведующего, который учитывал не только ярость масс, но и качество яростных.
И теперь Пашкин гордился Козловым – он верил в тот близкий день, когда весь пролетариат примет образ авангарда своего: это и будет социализм. Поэтому Пашкин всюду показывал Козлова как образцовый элемент активиста, зарожденного в массах умелым профсоюзным руководством. Благодаря наличию Козлова Пашкин уж не смущался более Жачева: он знал, что Жачеву надо дать лишь должность, хотя бы сборщика членских взносов, и он перестанет требовать масло у ответственных лиц, ибо сам будет накануне питания жирами.
Спустившись с автомобиля, Козлов с видом ума прошел на поприще строительства и стал на краю его, чтобы иметь общий взгляд на весь темп труда. Что касается ближних землекопов, то он сказал им:
– Не будьте оппортунистами на практике!
Во время обеденного перерыва товарищ Пашкин сообщил мастеровым, что бедняцкий слой деревни печально заскучал по колхозу и нужно туда бросить что-нибудь особенное из рабочего класса, дабы начать классовую борьбу против деревенских пней капитализма.
– Давно пора кончать зажиточных паразитов! – высказался Сафронов. – Мы уж не чувствуем жара от костра классовой борьбы, а огонь должен быть: где ж тогда греться активному персоналу!
И после того артель назначила Сафронова и Козлова идти в ближнюю деревню, чтобы бедняк не остался при социализме круглой сиротой или частным мошенником в своем убежище.
Жачев подъехал к Пашкину с девочкой на тележке и сказал ему:
– Заметь этот социализм в босом теле. Наклонись, стервец, к ее костям, откуда ты сало съел!
– Факт! – произнесла девочка.
Здесь и Сафронов определил свое мненье:
– Зафиксируй, товарищ Пашкин, Настю – это ж наш будущий радостный предмет!
Пашкин вынул записную книжку и поставил в ней точку; уже много точек было изображено в книжке Пашкина, и каждая точка знаменовала какое-либо внимание к массам.
В тот вечер Настя постелила Сафронову отдельную постель и села с ним посидеть. Сафронов сам попросил девочку поскучать о нем, потому что она одна здесь сердечная женщина. И Настя тихо находилась при нем весь вечер, стараясь думать, как уйдет Сафронов туда, где бедные люди тоскуют в избушках, и как он станет вшивым среди чужих.
Позже Настя легла в постель Сафронова, согрела ее и ушла спать на живот Чиклина. Она давным-давно привыкла согревать постель своей матери, перед тем как туда ложился спать неродной отец.
Маточное место для дома будущей жизни было готово; теперь предназначалось класть в котловане бут. Но Пашкин постоянно думал светлые думы, и он доложил главному революционеру в городе, что масштаб дома узок, ибо социалистические женщины будут исполнены свежести и полнокровия и вся поверхность земли покроется семенящим детством; неужели же детям придется жить снаружи, среди неорганизованной погоды?