Андрей Платонов – Том 1. Усомнившийся Макар (страница 64)
Мысль, будучи процессом, перестраивающим мозг, также изливает в пространство электромагнитные волны.
Но мысль зависит от того, что человек подумал, – от этого же зависит, как и насколько изменится строение мозга, а от последнего уже зависят волны, какие они будут. Мыслящий, разрушающийся мозг строит электромагнитные волны и строит в каждом случае по-разному, смотря какая мысль перестраивала мозг.
Лаборатория Управления работ по гидрофикации нашла следующее: каждому роду волны соответствует одна строго определенная мысль. Лаборатория построила универсальный резонатор, который улавливает и фиксирует волны всякой длины и всякого периода.
Но даже одной, самой незначительной и короткой, мысли соответствует целая сложнейшая система волн.
И все же мысли, скажем, «окаянная сила» соответствует уже известная, раз зафиксированная система волн, и от другого человека она будет фиксироваться лишь с незначительными вариациями.
Лаборатория наша соединила резонатор с системой реле и исполнительных аппаратов и машин, сложнейших по технике, но простых и единых по замыслу. Но эту систему надо еще усложнить и расширить по всей земле, чтобы проект лаборатории осуществить вполне. Пока же мы действуем на незначительном участке и для определенного цикла мыслей.
Пример: человек вышел на берег реки, видит – на другом высоком берегу растет капуста и горит и горит от бездождия; мысль человека: «оросить». Человек находится в сфере действия исполнительных механизмов, и его эта мысль есть в плане возможностей исполнительных механизмов (они так построены). Мысль – «оросить» – воспринимается резонатором, ей (мысли) соответствует строгая, неповторимая система волн, только такими волнами (длины, периода) замыкаются только такие реле, которые управляют в исполнительных механизмах орошением, т. е. там прямо замыкается ток и начинает действовать агрегат-электромотор – насос, и через миг после мысли человека – «оросить» – под корнями капусты уже блестит вода. Такой опыт именно ставился лабораторией Управления работ. Такая высшая техника имеет целью освободить человека от мускульной работы. Достаточно будет подумать, чтобы звезда переменила путь!.. Но мы хотим добиться, чтобы обойтись без исполнительных механизмов, а прямо так.
Схема резонатора, «реле» и исполнительных механизмов прилагается на предмет экспериментальной проверки ее в лабораториях центра и ассигнования новых кредитов на углубление и расширение работ по созданию новой техники управления миром.
Тютень, Витютень и Протегален*
Тютень человек не велик, с кочережку. Зимой и летом он носит варежки, сердцем добер, словом зол; в одном ухе мотается египетская серьга, шею он обматывает полотенцем или тряпочкой почище; лицом коричневый, глазами ехиден и весь похож на стервеца.
– На глазах испекешься, – говорили бабы, у кого грудной был.
Тютень вечно свистел на ходу, и всякая птица шарахалась от него или летела по плетням. Если вились стайкой воробьи, неслись вскачь галки, горлопанили петухи, а наседки крылестились, то то идет, значит, Тютень, идет и посвистывает.
Он клал варежку в рот и свистел для своего великого удовольствия, и не дулся.
Если сказать Тютню: посвисти, мол, в худую варежку чу-док, – то он догонит и убьет, будь ты мал, будь ты стар. Убежишь – твое счастье.
Тютень считал себя богом и потому был покоен, доволен и благ. На еду он не зарился, мир считал подножием своим, небо – короной, а людей – чертями. Сатаной же Тютень считал Витютня.
– Он, беспременно он, головастый кобель, – думал Тютень и высвистывал стих:
Витютень был так себе человек, ростом с черпак, ведро на палке. Ведро – это голова.
– Это не человек, а наказание, истинный господь, – судили бабы, которых мало били мужья.
Витютень слышал.
– Ладно, ладно, жабы широкие. Возьму вот и покажу всем, что ты без исподней юбки ходишь, ведьма божья.
Витютень ходил голый, только живот обматывал рогожей, чтобы бабы не охальничали. Волоса он распускал и накладывал туда от времени до времени комья соломы и навоза – думал, может птицы заведутся, его любимая тварь, сочтут это за гнездо, но никак того не случалось.
Считал Витютень себя пророком всякой последней, гонимой, ненавидимой всеми и пожираемой твари – червей, мошек, рыбок, травы и тающих облаков, ибо и они пожираются в небе ветром.
Глаза его были велики, с поспевший чеснок, и в них горела неутомимая безумная любовь ко всем последним и растоптанным. Ходил он по земле и пел молитвы голубой траве и всякой трепещущей, дышащей твари, живущей один день, радостной и кроткой, познавшей все, ибо нечего тут познавать. Движется мир в свете солнца, и не может он тосковать; движутся живые по земле, и ни один не верит смерти. Один Витютень за всех все знает и скорбит. Но когда он видит божью коровку, и он поет:
В песне не нужны слова, а нужна радость. Слова Витютень сочинил так, лишь бы что сказать, а пел он душой.
Раз встретил он ребятишек у леса. Встретил, напугал и долго им говорил о грядущем царстве последней твари, которая вскоре восстанет и победит все силы, ибо она кротка и тиха, знает мир, потому что любит его, и не верит смерти.
– Не будет тогда больших и умных, будут одни малые и разумные, будут одни полюбившие. И листья на деревах больше бога, который хуже сатаны. И листья ропщут только от злодея ветра, в сердце же своем они кротки и сыты самым малым.
Идет вечное царство, голубая земля нищих, умерших, позабытых. Будет всем светить не солнце, а сердце другого, ты – мне, я – тебе… Большие жрут всех и оттого дохнут и уничтожаются. Они едят падаль, а падаль их. Но вот малые, самые последние, меньше песчинок, те уже ничего не едят и ничего не хотят, смотрят без зависти и без желания на другого, в тех одних бьется настоящая жизнь, и они без слова и борьбы завоюют мир, и царство малых будет без конца и без смерти…
Витютень от радости кричал:
– Вы еще ребята, вы малые среди людей, и вы возьмете себе человеческое царство. Так и там, малые мира возьмут себе мир. Самый малый, самый гонимый, никому не ведомый, молчащий, нерожденный, тот для кого и песчинка – бог, – тот истинный царь земли и всех звезд, потому что он последний царь, после него никого не будет, и потому он самый великий…
Был Христос, ему и сейчас еще молятся ваши отцы, он говорил: «Блаженны нищие духом». Но и он не понимал всего и не хотел умирать, когда умирают без слова вечером мошки, а каждая из них блаженней Христа, потому что беднее его духом.
Ребятишки сидели ни живы ни мертвы. Сеня совсем поник и заплакал.
– Милый мой, – сказал Витютень и не спеша пошел дальше.
Так он ходил, говорил с людьми, за маленькими искал еще меньших, чтобы им в тайне поклониться.
Есть червь, есть мошка, травка, листок, пылинка, но за ними есть еще меньшие, самые тихие и безгласные, и их искал и любил Витютень еще больше.
Витютень был рад своей радости, как и Тютень.
Тютень же хотел избить Витютня: нету царя, кроме бога, бог же есть он, а Витютень – главный черт, раз не видит бога в Тютне.
Вот какое дело. Но жили они в разных деревнях, хоть и по соседству, а никак не встречались.
А в том селе, где жил Тютень, жил глубоко под землей Протегален.
Сорок лет назад родила его мать в овине. Думала, что глист вылезает, глядь – ребенок. Это родился Протегален. До того он худ и длинен был, что мать звала его веревочкой, ветошкой, срамотой своей, на все лады, но не Ваней. А подрос Ваня, и прозвали его Протегальнем, а кто – тощей верстой.
Был он ни велик ни мал, а ходил крючком – цеплял за все, головой колотился и мешал навесам и потолкам. Людей для смеха Протегален под ногами пропускал.
Стало ему лет тридцать, а он все рос и сох, и всем был он невмоготу. Если бы сажень-полторы был Протегален, а то четыре, и зол, как черт. Ни работает, ни помогает, ходит деревья ломает и озера голенями меряет.
Пожил-пожил он, походил-походил и начал вдруг думать.
Потом нашел овраг поглубже и поглуше, выкопал в глине пещеру, набросал туда травы, наложил картошек на зиму с чужого поля и залез туда сам. Так он оттуда больше и не вылез.
Сидел согнутый в три погибели, не двигался и не говорил – не то дремал, не то думал.
Но Протегален не думал, не дремал, а переселился в другие края, себе по душе.
Края те просторные и пустынные и окружены черными горами. Эти горы выдолблены, и внутри их живут великаны, как в землянках.
Светит неподвижное большое солнце, нет там ночей и вечеров. Тихо кругом, спят великаны в землянках, поле везде без травы, и стоит посреди того мира Протегален, и хорошо ему, век бы стоял, он и стоит.
Тишина есть песня истины. И Протегален стоял в земле тишины, очарованный и бессмертный. В душе его пела музыка, и он умирал от безысходной одинокой радости. Спали в горах великаны, стояло солнце на небе, и сгорал сам Протегален в синем краю тишины и полей. Шевелилась душа в нем, как живая змея, и он знал, что умирает, уплывает земля под ногами, и было ему все лучше и лучше, будто уносила его большая река от берегов.
Сидел в пещере согнутый Протегален и умирал от своих радостных дум, которые сделали ему другую жизнь.