Андрей Платонов – Том 1. Усомнившийся Макар (страница 38)

– Тогда это будет не резолюция, а отметка инстанции, не содержащая никакой обязательности и потому бесполезная! – разъяснил правитель дел.

– Ну тогда напишите что-нибудь, чтобы они там почувствовали высший орган губернии! – догадался проситель.

– А, это можно! – допустил такое толкование правитель дел. – Это действительно разумное соображение: наука тоже должна помнить, что она только орган всеобщего государства и не свыше того! – и положил на бумагу внятные слова, предварительно еще раз прочитав ее:

«В Этнографический музей. Окажите ученому чину, поименованному в сем удостоверении, посильно возможное содействие в отыскании им расового корня, необходимого Императорской Академии наук для установления чистоты русской национальности, в целях освежения государственности от приходящих инородных расовых сил.

Прав. дел Матушевский».

– Вот! – сказал чиновник. – Все исчерпал! Хорошо, – прочитал проситель. – Надо печать!

Правитель дел полез в карман и вынул особый футляр, где хранилась печать.

Он дунул налицо герба и со скрытым удовольствием прижал штамп к бумаге.

Проситель оглядел оттиск и нашел его неудовлетворительным:

– Невнятно! – сказал он.

– Внятно и не требуется! – объяснил правитель дел. – Печать – символ, а не чтение!

Проситель успокоился и ушел, храня бумагу.

Этнографический музей помещался в подвале какого-то рыцарского замка. Говорили, что этот дом построила Екатерина, но едва ли верно.

В прохладном сумраке сидел старичок и осторожно перекладывал бумаги, провожая их таинственным шепотом.

– Что? – спросил старичок, но не обратил внимания на гостя.

– Читайте! – заявил прибывший человек и прилег от усталости на кипу папок с помертвевшими желтыми бумагами.

Старичок мигал отношение полчаса, потом положил его в сторонку и продолжал перекладывать бумаги, изучая каждую снизу до верху, как говорится – в общем и целом.

Человек поднялся и взял обратно бумагу. Тогда старичок сказал:

– Ночевать можно в сторожке у дворника, а в музее нельзя, а бесплатно пищи дать не можем – никак нельзя, сударь! По годовой смете нам положено 83 руб. 47 коп.

Проситель не настаивал на пище и ушел. Ни есть, ни делать ему было нечего. Его заботил большой труд, но начать ею сразу трудно, а главное человек не находил государственного содействия. Старик из музея бесполезен, потому что музея не было, а лежал склад старых бумаг, изживших все архивные сроки.

Посетитель города шел и наблюдал городское устройство. Немного вечерело, и люди шли толпами в поисках удовольствия. В саду общества приказчиков музыканты настраивались на какую-то мелодию, готовые грянуть. Человек остановился около ограды, чтобы послушать музыку, и тут заметил, что навстречу идет утренний правитель дел: ему тоже деться некуда в неслужебное время.

– Отдыхаете, господин ученый? – благожелательно осведомился он. – Воздух у нас божий! Ну как, содействие в музее отыскали?

Человек сообщил про содействие.

– А! – сказал правитель дел. – Я же так и знал – у нас, где нет административной бодрости, там – мощи лежат. А как вы насчет чая, господин ученый? Пойдемте в мою семью: вы человек редкий!

Таким образом, исследователю расового корня вышел ночлег. И от этого получилась впоследствии густая польза для всего научного дела.

Уже через трое суток ученый человек имел на руках бумагу на дальние хутора Вырвины Ямки – и прогонный документ на подводы.

В бумаге приказывалось старосте в один день представить государственному ученому все взрослое население мужского пола, на предмет научного исследования их детородных членов и надлежащею обмера их.

– Матвей Иванович! – прощался правитель дел с ученым. – Я тебе и татар достану, ты не волнуйся! Я осмелюсь доложить губернатору – а он старик глубокий, он сразу осмыслит! Да мало ли у нас татар, мы их по такой надобности – по одному тебе доставим!.. Ах, наука – проста и великолепна! До чего дошла? У кого детородник больше – у того и кровостой гуще и разум плотней, тому и власть в руку! Ну, ясно, русского мужика никто в этом не превозможет! А возьми ты татарина, возьми ты еврея – мягкие микробы, а не люди! В этом у них металла нет! А у русских – всегда в свежей наличности! Вот смеришь, сам увидишь!..

Матвей Иванович слушал и довольно улыбался: он действительно открыл научный признак расы. Теперь безошибочно можно определить возраст каждой нации и предсказать ее всемирно-историческую судьбу.

После всех происшествий Матвей Иванович тронулся в Вырвины Ямки. Мужики тогда были привычны ко всякому предписанию закона и покорно отдались в руки Матвея Ивановича. Один только обнаружил любопытство:

– А что, господин доктор, дозвольте мне спросить, правда, будто государь тышу мужиков отбирает – французской державе будто подарок живым народом хочет сделать, а то француз ослаб и у него женщина не рожает!

Матвей Иванович сообразил, что подтвердить это народное мнение – самый лучший и успокоительный ответ.

– Ты, братец, верно догадался! По сту целковых одного жалованья дадут, а делать будет нечего – одна любовь и удовольствие!..

– А насколько времени ехать-то? – расспрашивал дальше мужик.

Он хотел тут же установить, годится этот заработок для хозяйства или нет.

– На год! – сказал Матвей Иванович. – Харчи дают казенные и проезд за царский счет.

Тогда мужик согласился:

– Ну, это безбоязно народ поедет! Можно тыщу домой привезти!

Вернулся Матвей Иванович из командировки и естественным образом вжился в городские государственные дела.

Губернатор, прознав про исследование Матвея Ивановича от правителя дел, заключил, что это новое научное поприще и русский народ на нем себя покажет, и велел привести к себе ученого, когда тот окончательно установит превосходство русской национальной силы.

Матвей Иванович возвратился веселым и в одну неделю статистически доказал необходимость великой державы русского народа. Это исходило от величины одного элемента русского тела и сравнения его с таковым же элементом инородцев.

Свое открытие Матвей Иванович доказывал губернатору лично – с цифрами в руках и цветными диаграммами на стене.

– Оригинально и великолепно! – воскликнул губернатор, поняв идею Матвея Ивановича государственно просто. – Ваше открытие, милейший док гор, объективно доказало, что русский народ – это плодородный чернозем, окруженный бесплодным песком инородцев! Благодарю вас – прямо блестяще и оригинально до парадокса! Хотя, разве православие не парадокс? А мы живем им! Русский народ всегда жил за счет неимоверных сил!

Правитель с тех пор не отставал от Матвея Ивановича, а Матвей Иванович перешел на жалованье в земскую управу и семь лет подбивал и уточнял итоги своего открытия.

Каждый год он собирался поехать в Петербург для доклада, но трудился над увязкой цифр и оставался.

Все семь лет Матвей Иванович считался шедевром губернии – и его приглашали на губернские балы для показа местным знаменитым людям. От Матвея Ивановича всегда требовали рассказа о технических деталях своей науки – и он охотно разъяснял эти детали, со всей наивностью и беспристрастностью ученого, поскольку речь шла о твердых фактах.

На пятый год жизни в Старозвонном Куте Матвей Иванович женился. Жена ему вышла удачная – некая нелепая толстая девица, но очень добрая от слепой веры в Бога. Это была вторая удача в жизни Матвея Ивановича: до Старозвонного Кута он терпел сплошные бедствия. Третьей и последней удачей Матвея Ивановича был сын – не свой, а приемный, потому что его девица не могла ничего родить. Сына он принял уже взрослого – мальчика лет пятнадцати, кроткого и круглого сироту.

И так впился в жизнь Матвей Иванович, что и через двадцать лег не изнемог, а готовился к новым изысканиям по любимому научному предмету.

Революция тоже его не устрашила – он ее взял с разгона, сразу почуяв, где у нее слабое нежное место.

До 1924 года он занимался огородом и Национальной Летописью выучился свой овощ добывать и исписал 63 фута бумаги с обеих сторон. Его никто не тронул: для убийства на войне слишком стар, а для белых и красных бесполезен – ученый, средний мягкий человек. Он сам про науку говорил, что она рессора на колесе истории. Старик не докопался, что наука может стать и мертвым тормозом разбега истории и углем в топке ее паровоза.

Но в последние десять лет жизни Матвей Иванович ослаб, часто плакал и стал каким-то человеком. Что-то тронулось внутри его, потому что он боялся за сына и жену. Но сын сам начал седеть, а для Матвея Ивановича он все больше становился сердечной драгоценностью, и Матвей Иванович относился к нему как к беззащитному трехдневному существу. Когда сына призвали красные на гражданскую войну, то Матвей Иванович задрожал от ужаса и просил с содроганием всей души:

– Сынок, поклянись мне матерью, что как только явишься на фронт, то сразу спросишь, где тут плен, – и запишешься туда!..

Сын клялся для утешения отца, что своевременно запишется в плен, а на фронте водил броневые автомобили с такой алчностью, что сам хотел забрать в плен весь мир.

Умер Матвей Иванович в 1925 году, пресеченный в своем лучшем намерении. Он представил в свой губисполком замечательный доклад об учреждении Сексуального Интернационала, где доказывалась срочная необходимость такого воспитания людей, чтобы и люди, и вещи, и животные вошли в чувственные страстные отношения, тогда, думал Матвей Иванович, любовь материализуется и вселенная, наконец, приобретет крепость и вечный мир единого плотного тела.