Андрей Платонов – Том 1. Усомнившийся Макар (страница 151)

– Я поплыву, а не полечу по электричеству. Электричество – газ легкий, но есть легчайший – магнитная энергия. Ею, пылью пылинок, я наполнил снаряд. Он легче и пустее, чем голубое межзвездное море. Там электромагнитные волны, у меня же в снаряде одна магнитная энергия. Я сделал как бы воздушный шар для полета с звезды на звезду. – Здесь «фотоэлектромагнитный резонатор трансформатор» становится летательным космическим аппаратом, устройство которого подробно объясняет Ивану его создатель. В повести воспроизведен способ передвижения «летательной машины» в космическом пространстве, который до этого уже был описан в рассказе «Потомки солнца»: «…сделаны в институте Баклажанова машины, гонимые светом. Двигаться по переменному электромагнитному полю очень легко…»

– Тут, товарищ, рай. – Эпизод пребывания героев повести в раю связан с сюжетом пьесы Маяковского «Мистерия-Буфф». Возможно, Платонову была известна мистерия А. В. Луначарского «Иван в раю».

Алахарь – дармоед, лежебока.

Иван потрогал райское существо – жидко и хлебло. Дай, думает, я ему шарахну разик, все одно звезду зря гнетут. Какой же тут рай, если б тут жили злобствующие, я б их уважал, а то мразь блаженная. И Иван дернул существо кулаком по сердцевине. – М. Вайскопф указал источник богоборческого мотива разрушения рая в поэме В. Маяковского «Облако в штанах» и пьесе «Мистерия-буфф»: «апокриф о разрушении Христом преисподней – с тем существенным различием, что схождение Христа во ад замещено здесь… подвигами Васьки Буслаева в Небесном Иерусалиме» (Вайскопф М. Религия Маяковского. С. 45).

…а солнце вдруг потухло <…> Стал быть мрак. – В финале повести Платонов обращается к приему реализации одной из своих поэтических метафор:

Солнце мы завтра расплавим, Выше его перекинем мосты.

Герои «Рассказа о многих интересных вещах» верят, что скоро «овладение солнцем станет порядок рабочего дня» («О культуре запряженного света…»). Образ погасшего солнца означает не гибель мира, а, как это ни парадоксально, освобождение человека от власти материи и времени: «На вершинах труда исчезает мир, и ты свободен, и тебе не страшно» («В звездной пустыне»).

Стихотворения^*

Рационализм и «техницизм» раннего Платонова со временем уступает место вниманию к внутреннему миру человека, его психологии.

Стихотворения Платонова могли быть сюжетными и бессюжетными, могли вызываться впечатлениями как городскими, так и деревенскими («окраинными»), могли сожалеть о «тоскующей вербе» и грезить о «взорванной бесконечности» – но в каждом из них – одна главенствующая, «нерасчлененная» эмоция. Очень часто такая эмоция, перекликаясь с пафосом учения Н. Ф. Федорова об «общем деле», имеет в своей основе детское неприятие неродственности и детское же неприятие неотвратимости смерти. Проективный же характер федоровского учения – то есть стремление показать мир долженствующий – нашел выражение в поэтизации стремления к невозможному, дальнему, тайному… А с этим, в свою очередь, связано желание изменить взаимоотношения человека с пространством и временем, желание видеть человека его хозяином.

С 1919 года в стихотворениях при сохранении мотивов бессмертия и преодоления неродственности резко расширяются масштабы ожидаемых преобразований («я» совершенно сходит на нет и заменяется многократно повторенным «мы»).

Такие стихи, как «Путь в горы», сочетают в себе все основные мотивы послеоктябрьской поэзии Платонова: новая, преобразующая мир сила машины и сознания – растущего из земли, совокупные усилия людей, позволяющие преодолеть «враждебность» мира, и масштабность, бесконечность поставленной задачи.

В. Пронин и Л. Таганов отметили философичность уже самых ранних стихотворений и обратили внимание на сохранение с годами этой «первоосновы». Платонов, «декларируя отказ от духовного странничества, не может совсем отойти от него, только выражается он теперь в пролеткультовской форме»[34]. Авторы считают «машинную эстетику» Платонова (отличая ее характер от пролеткультовской В. Кириллова и М. Герасимова) «формой» и «данью эпохе». Но тогда придется считать «данью эпохе» и «формой» всю «инженерно-техническую половину» воронежского периода жизни Платонова.

Видимо, здесь нужно вести речь о типе творческой личности и признать этот тип универсальным. И «машинизм» Платонова-поэта – не форма, а естество. Это подметил еще в 1922 году В. Келлер: «Его лирика воистину естественное отправление, какое-то органическое продолжение его проникновенного, слитого с миром существа»[35].

Детская и юношеская любознательность, известная своим наивным повтором «А что дальше? А дальше?», конкретизируясь в реалиях воронежской окраины начала XX века – «Задонской большой дороги», нищих, странников, – воплощалась в устойчивый поэтический мотив, повторяющийся особенно в стихах до 1918 года: «странника избранный путь» «в даль, до конца неизвестную».

Этот мотив стремления к краю, к концу может задавать тон в стихотворении, выявляясь сразу, с первой строки («У дороги края нету…»), может приходить в предсмертном сне («Мальчик замирает, видит сон последний, / Будто мать уходит, больше не придет. Без конца заборы, темные дороги…»), может, наоборот, стряхивать долгое оцепенение – как, например, в стихотворении «Сказка»: «Мальчик вырос в атамана, / Сжег деревню, мать-отца / И ушел на лодках рано / У земли искать конца».

Мир в ранних платоновских стихах погружен в сон, в дремоту, с которыми сопротивопоставлены иные состояния (темнота – свет; зрение – слепота, смерть. Здесь – целый букет тем-символов, который «реализуется» позднее, к рубежу 20-30-х годов.

Сну, дремоте подвержены у Платонова и дети, и взрослые люди, и старики, и собака, и птица, и поля, и даже арбуз. «Сон ребенка – песнь пророка» – в этих словах можно увидеть одну из исходных формул восприятия и оценки мира начинающим поэтом.

Развертываясь в конкретное содержание, эта формула определяет пророчества и «положительные», и «отрицательные»:

Сны его несут далёко, Улыбаются и на руки берут. Мать другая грудь сосать давала, Много рук протянуты и ждут.

Бессознательно-родственное отношение младенца к миру («мать другая») станет одной из составляющих платоновского «осознанно-детского» взгляда на действительность.

Детские сны могут пророчествовать и «от противного», то есть являть видящему их не-Истину, соблазн, который не надо принимать, от которого предстоит отказаться. В стихотворении «Сказка» мальчику снится «богатырь в зеленой шапке», который

несет в руках царевну, Девок наших румяней, Дочерь бога, королевну, Глаз светлей степных огней.

Но мальчику, взволнованному этим сновидением, предстоит связать свою жизнь не с царевной – это значило бы поддаться соблазну. Мальчик «с думой обручится» и уйдет «у земли искать конца»:

Шапку с головою скинул, Сам оперся на весло, А царевну в море кинул, – Без нее в душе светло.

В. Пронин и Л. Таганов, отмечая это стихотворение в своей работе, считают, что «реальная направленность мысли в конце концов побеждает фантастический зачин, сказочная ситуация ломается, сказка обретает жестокий „разбойный“ финал, который, думается, больше соотносится с жизнью, нежели с литературными образцами»[36]. Наверное, ситуацию можно увидеть и по-иному: побеждает как раз идеальная направленность мысли, и финал, не такой уж жестокий (если не потерять из виду акцент на «обручении» с мыслью, а не с невестой), больше соотносится с жизнью юношеской идеи о «свете сознания». Здесь же и первые, еще не вполне ясные, знаки андрогинного отношения к жизни – мотива всего последующего творчества Платонова.

Мотив сна, чаще всего детского, группирует вокруг себя несколько других, соотносимых с ним по семантике и символике. Чрезвычайно интересно в этом отношении стихотворение «Слепой»: «Платонов рисует характерный для его ранних идейно-эстетических поисков образ „слепого“ человека, который ищет ответа на „тайны Вселенной“ и находит его в „тихой песне“ ночи»[37]. В книге «Голубая глубина» «Слепой» следует непосредственно за стихотворением «Во сне», с цитированной выше первой строкой «Сон ребенка – песнь пророка» и с обещанием: «Вспыхнет кроткий и печальный / Ранний утренний твой свет».

Предчувствие света приобретает в «Слепом» характер драматический, а вся символика предыдущего стихотворения подхватывается, разветвляется и сопровождается интонацией страстного призыва и убеждения. В стихотворении «Во сне» ребенок «пришел один с дороги, / Замер сердцем и упал». Слепой – словно увиденный по-иному ребенок. С первых строк он приобретает косвенную характеристику ребенка – через указание на сиротство: «…без матери в поле». В тексте есть и прямая параллель с «Во сне»:

У стены, у стены на дороге В смертном ужасе замер и ждешь…

Мотив пророческого сна модифицируется в «Слепом» в более напряженную и имеющую открытый философский характер тему «зрения посреди темноты» (Л. Карасев). Герой, «в ослепительном свете ослепший», оказывается самым зрячим в темноте:

О, не бойся, слепец позабытый, Больше всех ты своей слепотой, Одному тебе тайный и скрытый Свет открою и буду сестрой. . . . . . . . . . . . . . . . Ты слепой, но в тебе свет таинственный…

Возвращаясь к мотиву иного зрения, пробуждающегося в темноте, во сне, в слепоте, выделим также стихотворение «Мы дума мира темного…» (в «Голубой глубине» – «Мир»), соединяющее социальную и философско-символическую направленность с первых строк: