Андрей Платонов – Том 1. Усомнившийся Макар (страница 15)
– В Сибирь – на Зауралье! – сказал Жох. – Вертаться домой теперча немыслимо – там, должно, Катькино войско пришло! Какой-то змей про все доказал!
В полдень остатки войска тянулись через уральские перевалы на восток, в пустынную тайную Сибирь, в соседство простого зверя и кроткой травы – подалее от злого иноверца-человека.
На хрестце последнего кряжа, перед спуском в долины Сибири, Жох окоротил коня.
Понурые люди проехали мимо него, не видя сумрачной, дикой до скорби, вечной природы.
Жох постоял, оглянулся на Россию, рассеянную в бесконечном подсолнечном пространстве, и сделал рукою какое-то невнятное иносказание – не то прощаясь до счастливой встречи, не то горюя навсегда.
Затем он шевельнул коня и поехал немым загроможденным ущельем – вослед своему растерянному отряду, бредущему на затихших конях в неведомые края.
– Теща! – крикнул Жох нищему, бывшему в войске заодно со всеми.
– Чего, осударь? – отозвался Теща.
– Ты что думаешь? – спросил Жох.
– А тож самое, что и думал! – сказал Теща и сошел с коня по нужде. Жох тоже придержал лошадь.
– Без своего царствия – нам жить нигде не уместно! – говорил Теща, кряхтя в бурьяне. – Надо… необжитую землю сыскать… там и станем на земной причал…
В спешке шел девятнадцатый год.
Но ничто не изменилось в равнинах и тайге – и года могли бы не надоедать: все равно природа здесь не шевелится.
Нас тянули люди и события. Нас удручали бессмысленные роскошные ландшафты, по которым мы двигались третий месяц с переполненной ядом усталости кровью.
Нам так было скучно, что мы возненавидели друг друга.
Четыре красно-зеленых партизана оторвались от своего отряда и три недели хоронились от колчаковских войск. Я был пятый – и самый лишний.
На четвертую неделю, теряя последнее мужество, нищенствуя по редким заимкам, мы вышли на среднюю Обь.
Мы знали, что Колчак начал большое наступление на красных, что партизаны рассеялись по тайге, и впали в удручение.
Горюя и жалуясь, сидели мы в полдень на берегу Оби и слушали тоскующий поток воды. Мы так устали, что не ощущали полностью себя, сомневаясь – те ли мы самые, что когда-то были детьми и имели родных матерей; точно ли звали меня Алексеем – и не обменялся ли нечаянно я на кого-то другого в трудном, фантастическом пути.
Нам недоставало зрелости, чтобы окунуться навсегда в печальную воду Оби и слиться с общей покорной жизнью грустной природы.
Самый старший и стойкий из нас вдруг замечтал о Москве, устав удавливать вшей в зловещем сюртуке, заменявшем ему рубашку и штаны.
И тут мы торжественно решили пробиваться на Москву и начинать жить. Мы обсуждали свой поход так же важно, как рождение в жизнь.
Мы уходили к устью Оби.
Туда каждый год в июле приходят из Архангельска и Мурманска торговые корабли. С ними мы хотели пробраться через север в Москву – город, очаровавший нас неимоверной жизнью, цветущей уже второй год.
Скорбь и озлобление остыли в нас; кровь забормотала в сердце – и мы тронулись дальше, ругая бессильные ноги.
– Куда ж мы идем? – спросил я, опять нечаянно упав душою. Мне захотелось лечь в траву, забраться в бор и отдохнуть сразу за всех предков.
– Как куда? – спросил спутник по имени товарищ Удавец. – К Ленину в соседи. Во куда!
На вечер мы шевелились в глухом древнем бору. Здесь даже птицы не пели и ничто живое не суетилось – такова была темь и гуща.
Мы еле лезли в этой тишине, изредка вереща слабыми голосами и расшвыривая наиболее нахальных вшей, двигавшихся по нашим мрачным лицам.
И вдруг засерело – бор либо кончался, либо переходил в поляну.
Я втайне решил, что лягу на этой поляне до рассвета – больше не могу; даже моя терпеливая мысль начала показывать мне одни привидения. И тут я со сладострастием подумал о смерти. Как, действительно, хорошо перемешаться с сырой старой землей и застлаться вечным забвением!
В смраде истощенного сознания я вспомнил об инстинкте смерти и понял его.
– Вы кто бываете? – невнятно сказал кто-то.
Но мы уже лежали безответными, нюхая сытную покойную почву и забывая себя, будто множась на части.
Утром нас так пробрал холод, что мы сразу стали людьми и вспомнили всю свою биографию.
Перед нами стоял старик в длинной холстинной рубашке и без порток, А за ним – в немощном свете бесшумного солнца – светился каменный вечный невозможный город.
Стиль города был надменен и задумчив, как гордость мудреца, достигнувшая последнего предела понимания. Архитектура зданий напоминала ионическую культуру, но до нее отсюда было пять тысяч верст.
Холщовый старик повел нас куда-то.
Мы пошли, потому что нам было все равно.
Захар, наш товарищ, скоро обнаружил, что женщин не видать. Хотя на что они нам нужны?
Но все равно. Нас, конечно, накормили – тогда мы почувствовали, что жизнь не бред, а существо твердое и блаженное.
Мы было приготовились отдохнуть, но нас повели опять в бор. Мы сопротивлялись, но жители того места окружили нас тучей и, не спрашивая нашего происхождения, вывели через бор к Оби. Там стояла лодка, мы в нее сели, нам дали проводника и оттолкнули от берега. Но, правда, на дно лодки поставили много сытной пищи в деревянных ведрах.
И мы поплыли дальше – к Ледовитому океану, отчасти довольные встречей с городом.
Отлежавшись, я разговорился с нашим проводником. Времени много, Обь длинна, лес растет медленно, и небо замечательно до скучной грусти – что будешь делать?
Проводник наш оказался тоже беглецом. Его отправили с нами в безвозвратное путешествие. Он забрел сюда из колчаковской армии – по тем же простым причинам, что и мы.
Звали его – Кузьма Сорокин, чином – поручик. Но нам теперь было все равно. На Оби тогда не имелось классового общества, и Сорокин был явно безвреден. Но он прожил в том месте, откуда нас выгнали, больше, чем мы, – и этим нас превосходил.
Сорокин тоже не обратил внимания, что мы красные, и даже обрадовался нам, но, наверно, впоследствии ошибся.
Длинный день он рассказывал мне свою историю, а потом перешел на скитания по тайге. Того я и ждал.
Лодка плыла по силе течения, и Сорокин только направлял ее по середине реки, бессознательно подчиняясь красному большинству. А мы не возражали против его малой работы.
Оказалось, что то поселение, откуда мы тронулись утром, есть преуспевающий раскольничий скит. У сибирских староверов он известен под именем Вечного Града-на-Дальней реке.
– Скит этот весьма замечателен, – говорил, немного увлекаясь, Сорокин. – В нем жил в середине XIX столетия игумен Георгий – по прозвищу Царь – потомок основателя скита, некоего Семена Тещи. А кто такой Теща – никому не известно, но большой силы человек! Говорят, у Тещи был не то брат, не то приятель – какой-то Иван Жох.
Этот Жох выдавал себя за царя Петра Федоровича, как и Емельян Пугачев. Но Теща удушил угаром этого Жоха за то, что Жох выписал себе жену с Урала, где он когда-то жил и буйствовал против Екатерины Великой. Бабу Жоха этот самый Теща пожалел – она затяжелела ребенком. Потом зачала она сына и от Тещи. Но как только она разродилась от него Георгием, Теща ей вырезал хлебным ножом матку, и она скончалась. А мальчики – и тот и другой от нее – остались жить в скиту. Потом, когда вырос, мальчик Жоха привел жену – и так и жил. Теща уже умер, а раскольники-скопцы хоть и не любили женщин, но сыну Жоха простили женитьбу, потому что он был очень красив и ласков, как свет божий. А потом уж и внуку старики не препятствовали в любви. – У тебя нет закурить?
– Нет, – ответил я, позабыв, что у меня есть махорка.
– Игумен Георгий, – продолжал Сорокин, не обращая на меня внимания, – оставил после себя большую философскую рукопись на старославянском языке. Писал философию свою он всю жизнь. Наверное, не спешил. В философию вложил Георгий все свое одинокое восторженное и свежее сердце. Он думал годами над одним и тем же в ничем нерушимом покое тайги… – Тебе не скучно слушать? Может, ты лечь хочешь, то ложись – твои ребята уже спят!
Я ничего не ответил Сорокину, зная, что он сам кончит рассказ.
На удивление – в Вечном Граде-на-Дальней реке все жилища и церковь построены из камня, а не из дерева. Живут там крепкие люди, которые не зря променяли мир на изгнание.
– И этот Вечный Град, – доказывал Сорокин, – живет и сейчас в большом, брат, достатке и благополучии. Все оттого, что в нем после смерти Тещи наступил взаимный мир, а трудились раскольники всегда хорошо, поэтому и стал Вечный Град тайной и самой богатой раскольничьей столицей.
– Наверно, богатство и было настоящей силой, что влекла сюда исконных раскольничьих людей? – точимый любопытством вставил я. – Все прочее – вера в правильность двуперстного сложения руки, осьмиконечный крест, борода и другое – было так, лишь для признака дружной хозяйственной жизни. А этот Георгий – случайность, так сказать, жемчужина мечты в том царстве покойного богатства и сытой жизни, что вы прозвали Вечным Градом-на-Дальней реке?
Лодка влеклась сама по себе, вода пахла брагой, тянуло на длинный разговор, но проводник замолчал.
– А откуда ты знаешь про все эти подробности? – спросил я тут Сорокина.
– Как же! Я родился в Вечном Граде!
– Ну? – удивился и обрадовался я.
– Верно говорю! Я как раз сын внука Ивана Жоха. У меня мать была Сорокина. Родом она с Кубани, а в Сибирь приехала с первым мужем – переселенцем из Воронежской губернии. Тут ее увидел на ярмарке мой отец и отбил у первого мужа… Старики в нашем скиту все помнят, от них я и знаю всю эту историю!