Андрей Платонов – Том 1. Усомнившийся Макар (страница 10)
И так Жмых – встречая, беседуя и выпивая – доезжал до Москвы, не выходя из сарая. Из Москвы он сейчас же возвращался обратно – дела ему там не было – и снова дорогу ему переступали всякие знакомые, которых он угощал.
Когда в четверти оставалось на донышке, Жмых допивал молча один и говорил:
– Приехали! Слава тебе, господи, уцелел! Мавра, – кричал он жене, – встречай гостя, – и вылезал из телеги, в которой сидел уже четвертый день. После того Жмых не пил с полгода, потом снова «ехал в Москву».
Вот какой у нас Жмых: мужик что надо, но мощного разума человек!
Позже, в революцию, он совсем остепенился: сурьезное, говорит, время настало!
Ходил на фронте красноармейцем, Ленина видал и всякие другие чудеса, только не все подробно рассказывал: не твое дело, говорит.
Воротился Жмых чинным мужиком.
– Будя, – говорит. – Пора деревню истребить!
– Как так, за што такое? – спрашивают его мужики. – Аль новое распоряжение такое вышло?
– Оно самотеком понятно, – говорит Жмых. – Нагота чертова! Беднота ползучая! Што у нас есть? Солома, плетень да навоз! А сказано, что бедность – болезнь и непорядок, а не норма!..
– Ну и што ж? – спрашивали мужики. – А как же иначе? Дюже ты умен стал!
Но Жмых имел голову и стал делать в своей избе особую машину, мешая бабьему хозяйству. Машина та должна работать песком – кружиться без останову и без добавки песка, которого требовалось одно ведро.
Делал он ее с полгода, а может и больше.
– Ну как, Жмых? – спрашивали мужики в окно. – Закрутилась машина? Покажь тогда!
– Уйди, бродяга! – отвечал истомленный Жмых. – Это тебе не пахота – тут техническое дело!
Наконец Жмых сдался.
– Што ж, аль песок слаб? – спрашивали соседи.
– Нет – в песке большая сила, – говорил Жмых, – только ума во мне не хватает: учен дешево и рожден не по медицине!
– Вот оно што! – говорили соседи и уважительно глядели на Жмыха.
– А вы думали што? – уставлялся на них Жмых. – Эх вы, мелкие собственники!
Тогда Жмых взялся за мочливые луга.
И действительно – пора. Избыток народа из нашего села каждый год уходил на шахты, а скот уменьшался, потому что кормов не хватало. Где было сладкое разнотравие – одна жесткая осока пошла. Болото загоняло наше Гожево в гроб.
То и взяло Жмыха за сердце.
Поехал он в город, привез оттуда устав мелиоративного товарищества и сказал обществу, что нужно канавы по лугу копать, а саму Лесную Скважинку чистить сквозь.
Мужики поломались, но потом учредили из самих себя мелиоративное товарищество. Назвали товарищество «Альфа и Омега», как указано было в примере при уставе.
Но никто не знал, что такое Альфа и Омега!
– И так тяжко придется – дернину рыть и по пузо копаться, – говорили мужики, – а тут Альфия. А может, она слово какое законное, мы вникнуть не можем и зря отвечать придется!
Поехал опять Жмых – слова те узнавать. Узнал: «Начало и Конец» – оказались.
– А чему начало и чему конец – неизвестно! – сказали гожевцы, но устав подписали и начали рыть землю: как раз работа в поле перемежилась.
Тяжела оказалась земля на лугах: как земля та сделалась, так и стояла непаханная.
Жмых командовал, но и сам копался в реке, таская карчу и разное ветхое дерево.
Приезжал раз техник, мерил болота и дал Жмыху план.
Два лета бились гожевцы над болотами и над Лесной Скважинкой. Пятьсот десятин покрыли канавками да речку прочистили на десять верст.
И правда что техник говорил, луга осохли.
Там, где вплавь на лодке едва перебирались, на телегах поехали – и грунт ничего себе, держал.
На третий год все луга вспахали. Лошадей измаяли вконец: дернина тугая, вся корневищами трав оплелась, в четыре лошади однолемешный плужок едва волокли.
На четвертый год весь укос с болот собрали и кислых трав стало меньше.
Жмых торопил всю деревню – и ни капли не старел ни от труда, ни от времени. Что значит польза и интерес для человека!
На пятый год травой-тимофеевкой засеяли всю долину, чтобы кислоту всю в почве истребить.
– Мудёр мужик! – говорили гожевцы на Жмыха. – Всю Гожевку на корм теперь поставил!
– Знамо, не холуй! – благородно отзывался Жмых.
Продали гожевцы тимофеевку – двести рублей десятина дала.
– Вот это да! – говорили мужики. – Вот это не кроха, а пища!
– Скоты вы! – говорил Жмых. – То ли нам надо? То ли советская власть желает? Надобно, чтоб роскошная пища в каждой кишке прела!..
– А как же то станется, Жмых? И так добро из земли прет! – говорили посытевшие от болотного добра гожевцы.
– В недра надобно углубиться! – отвечал Жмых. – Там есть добро погуще! Может, под нами железо есть аль еще какой минерал! Будя землю корябать – века зря проходят!.. Пора промысел попрочней затевать!
– В нутро, это действительно, – ответил Ермил, один такой мужик. – Снаружи завсегда одна шелуха!
– Ну ясно: пух и прыщи! – подтвердил Жмых. – А прочное довольствие в нутре находится!
– Да будя, едрена мать, языки чесать! – с резоном выразился Шугаев, ходивший в председателях. – Нам тепер-ча сепараторы надо завести, а то продукт сбывать нельзя, а тут сухостойным делом займаются: как бы поскорей в нутрё забраться! Вот ляжешь в могилу – тогда там и очутишься!..
Лесная Скважинка сипела в русле, и пахучие пространства говорили о прелести сущей жизни.
Бучило*
Тянется день, как дратва: скука бычачья. Рассказать тебе про дни?
Жил некоим образом человек – Евдок, Евдоким; фамилию имел Абабуренко, а по-уличному Баклажанов.
Учил его в училище поп креститься: на лоб, на грудь, на правое плечо, на левое – не выучил. Евдок тянул за ним по-своему:
– А лоб, а печенки…
– Как называется пресвятая дева Мария?
– Огородница.
– Богородица, чучел! Нету в тебе уму и духу. Вырастешь, будешь музавером, абдул-гамидом…
– А ну, считай с начала, по порядку, – говорила учительница Евдокиму, – клади по пальцам.
И Евдоким считал, не спеша и в размышлении:
– Однова, вдругорядь, середа, четверхь… ешшо однова и три кряду…
– Садись, дурь, – говорила учительница, – слушай, как другие будут отвечать.
А Евдок ждет не дождется, когда пустят домой. Он горевал по своей маме и боялся, как бы без него не случился дома пожар – не выскочат: жара, ветер, сушь. Уж гудок прогудел – двенадцать часов. Отец домой пришел обедать, на огороде у Степанихи трава большая растет и лопухи. Ребята ловят птиц, уж скоро, должно быть, будет вечер и комари.
В училище стояло ведро – пить. Каждый день учат закону божьему, потом приходит Аполлинария Николаевна, учительница, и пишет палочки на доске, а Евдок за ней корябает грифелем у себя хворостины. Потом спрашивает и велит читать вслух.