в них мужиков не перечесть.
Но у Матрёши нос картошкой,
на оба глаза косота,
Вся в оспинах, нога кривая,
такая, в общем, красота».
Ведунья только усмехнулась:
«Никак тут кто-то ворожил,
Давно такого не слыхала,
чтоб с колдовством здесь кто-то был.
Давай посмотрим, погадаем,
на блюде яблоко бежит,
Оно покажет и расскажет,
в селе кто нынче ворожит».
Уселась девица к ведунье,
та блюдо достаёт на стол,
Бросает яблочко по кругу,
узор вмиг рябию пошёл.
Открылося окошко явью,
Матрёшу видим средь села,
Под мышкой что-то держит явно
да озирается сама.
Вот день за днём мелькают тени,
Матрёша ходит по селу
И носит что-то под рубахой,
да тихо прячет во дому.
Так шесть седьмиц проплыли мимо,
как караваны чередой,
И вот однажды ранним утром
всё проясняется порой.
Зверь появился у Матрёши,
трещит яйцо, раздался писк,
Тут Агни блюдо подхватила:
«Смотри-ка, это василиск!
Так вот разгадка, что случилось
и кто колдует на селе,
Всё вверх ногами закрутилось,
как создала его себе».
Леля:
«Скажи скорее, что за диво?
И что за зверь тот василиск?
Неужто обладает силой
тот, кто издал негромкий писк?»
Агни:
«Мы все рождаемся малыми,
и все пищим, придя на свет,
А то, мы вырастем какими,
ни у кого сомненья нет.
Вот и про кроху василиска
я сразу знаю всё, как есть,
Он принесёт по миру горя,
каких не сразу перечесть.
Петух, коль проживёт за двадцать,
лишь в жизни раз яйцо снесёт,
И то яйцо не для наседки,
оно беду в себе несёт.
Вдруг подберёт его девица,
чтобы под мышкою носить,
И будет люда сторониться:
ни показать, ни обронить.
Лишь только шесть седьмиц минуют,
на свет явится василиск,
И бед грядущих чередою
предвестием станет злобный писк.
В нём смесь змеи с куриным родом,
короной гребень на главе,
