Андрей Панченко – Выжить (страница 15)

Морозов тоже пропал. Вот это заметили все. Не потому, что кто-то его любил и скучал по долбанутому старлею — скорее наоборот, — потому, что такие люди, как он, обычно никуда не исчезают тихо. Вчера ещё орал, рвал глотку, строил из себя царя и бога, а сегодня нет его, и всё. Вместо него через несколько дней пришёл новый офицер.

Капитан Бирюков. Тоже не старый. Но этот был совсем другой породы. Худой, желтоватый какой-то, с впалыми щеками и походкой человека, который недавно вышел из госпиталя и ещё до конца не оправился. Наград и нашивок он не носил, его афганка была девственно чистая, новая, но о том, что они жизнь повидал, и точно был ранен, говорило многое. Левая рука у него двигалась чуть скованно, будто плечо ещё не разработано, а на виске виднелся свежий рубец. Говорил он негромко и без лишних слов. Не улыбался. Не шутил. Не строил из себя отца солдатам. Но почему-то от него было даже больше не по себе, чем от Морозова.

Тот мог орать, материться, угрожать, и всё было понятно. А этот смотрел спокойно, будто уже заранее знает, кто чего стоит. В первый же день после прибытия он встал перед строем, обвёл нас глазами и сказал:

— Я вас в гробах домой отправлять не хочу бойцы. Хватит с меня этого. Именно поэтому буду дрючить вас до кровавых соплей. С этого дня лафа закончилась.

В роте после этих слов стало совсем тихо.

Через неделю нас повели на медкомиссию. Просто построили с утра, разбили по спискам и колонной погнали в медчасть. Зачем — никто не объяснял. Мы и не спрашивали. После нескольких недель той жизни, что нам устроили, любой поход в сторону врачей совсем не выглядел подозрительно.

Там нас крутили долго. Давление, зрение, суставы, стопы, спины, какие-то странные вопросы про обмороки, сердце, старые травмы. Заставили раздеться до трусов и гоняли по коридору чуть ли не бегом. Потом мы сидели и ждали. Курить нам, само собой, было нельзя, разговаривать тоже особо не хотелось, все просто клевали носом и тупо смотрели в пол, наслаждаясь не долгими минутами покоя.

Вечером стало известно, что из роты отчисляют восьмерых.

Одного списали из-за сердца. У другого обнаружились проблемы со спиной. Ещё у кого-то зрение оказалось не то, хотя до этого никого оно не волновало. Двоих, как шептались, убрали после бесед с психологом. Одним словом, рота сразу похудела. Койки пустые появились уже на следующий день. Их быстро переставили, чтобы не маячили дырки в ряду, и жизнь пошла дальше, как будто этих людей тут и не было.

На рукопашку нас гоняли по утрам и иногда после обеда, если инструктор был в настроении. Площадка для занятий была вытоптана до камня. Пыль, пот, мат, свисток, команды, падения. Сначала разминка, потом страховка, кувырки, уходы, стойки, захваты, освобождения, удары по воздуху, работа в парах. Всё быстро, жёстко и без красивостей. Никакого кино. Если ты падаешь неправильно — сам себе дурак, потом будешь ходить с выбитым плечом или синяками.

И вот там со мной вышла отдельная история.

После драки с Горгадзе рота почему-то решила, что я как минимум мастер спорта по мордобою, а то и вообще супермен. Слух уже жил своей жизнью и ни в каких доказательствах не нуждался. То, что я того грузина свалил не за счёт какой-то великой техники, а просто случайно, никого не интересовало. Народу хотелось легенду, и они её себе придумали.

Поэтому на первом же серьёзном занятии по рукопашному многие ждали, что я сейчас начну творить чудеса.

Инструктор у нас был старший лейтенант, сухой, как кнут. Нос перебит, уши мятые, голос негромкий, но такой, что слышно было всем. Между собой мы называли его «дрищ», так, чтобы он не слышал конечно. Он показал несколько простых связок: уход с линии атаки, захват руки, удар коленом, подсечка, добивание. Потом вывел меня из строя и велел повторять.

Я и повторял. Просто как обезьяна за ним. Куда ставить ногу — туда ставлю. Как выворачивать кисть — так и выворачиваю. Где присесть — там приседаю. Не умничал, не ускорялся, не пытался показать себя. Потому что прекрасно понимал: я нихрена не умею, начну умничать и что-то пытаться изобразить, чтобы поддержать легенду — сразу где-нибудь ошибусь, а потом на мне показательно покажут, что я дурак и я не оберусь позора.

Инструктор посмотрел на меня, потом кивнул и вдруг сказал на всю группу:

— Вот. Смотрите и учитесь бойцы, как надо. Человек умеет — но не лезет вперёд и не умничает. Вам не надо знать, столько сколько знает Серёгин, вам нужно запомнить и научится повторять до автоматизма всего лишь несколько приемов. Что бы ночью вас разбуди, вы их повторили мгновенно.

У меня внутри даже не дрогнуло, только захотелось грязно выругаться. Лёха падла…

Рота почему-то сразу оживилась. Кто-то воспрял духом. Кто-то косо на меня посмотрел. Кто-то, наоборот, уважительно. А инструктор, зараза, ещё добавил:

— В отличи от вас мудаков, у Серегина базу даже когда он просто ходит видно, но он не вые…тся. И это правильно. Настоящие мастера как раз всегда готовы учится новому. И он новому научится. Работать с холодным оружием и убивать голыми руками в боксе не учат.

Я чуть не подавился воздухом. Базу видно? Какую нахер базу⁈

После занятия, когда нам дали минуту передышки, Максим, тяжело дыша, прошипел:

— Ну всё, Серый. Теперь ты у нас не просто ротный псих, а ещё и любимчик дрища.

— Иди нахер, — так же тихо ответил я.

— Я серьёзно.

— Да и хер с ним. Так даже лучше. Меньше лезть будут.

Но с этим я немного ошибся.

После ухода Горгадзе сержанты как-то заметно сменили ко мне тон. Не сразу, не в лоб, а постепенно. Никто, конечно, не стал со мной сюсюкаться. Орать и гонять продолжали как всех. Но появилась какая-то странная вежливость. Лишний раз не трогали, назначали в наряд только в ВДК или на узел связи. Я ещё ни разу не заступал дежурить дневальным, или в столовую.

Однажды вечером, после чистки оружия, когда рота уже возилась у стеллажей и готовилась ко сну, меня окликнул Воронцов:

— Серёгин. Ко мне.

Я подошёл. Меня жестом пригласили в уже знакомую каптерку. Там, кто за столом, кто на скатках матрасов, сидели почти все сержанты роты. Увидев это, я внутренне напрягся, готовясь к самому худшему. Ничего хорошего я не ждал. Воронцов посмотрел на меня, и вдруг улыбнулся, а тот самый сержант, из-за которого я попал в каптерку в первый раз, неожиданно сказал:

— Расслабься Серёгин, никого калечить сегодня не надо. Ты парень, как я погляжу, с головой. И не ссыкло.

Я молчал.

— Это хорошо, — продолжил он. — Только в роте одному жить тяжело. Понял?

— Так точно.

— Поэтому давай без глупостей. Ты по-человечески — и к тебе по-человечески. Мы тебя не трогаем по пустякам, ты не чудишь и следишь за молодыми. Если договоримся — будешь жить нормально.

Вот так это и прозвучало. Это явно было предложение пусть и не мира, но перемирия точно. Сержанты дали мне понять, что я на особом положении в роте, и они готовы с этим согласится, если я приму их условия.

— Понял? — повторил он.

— Понял.

— Ну и хорошо. Значит, сработаемся. И запомни, офицеры тут часто меняются, а мы тут всегда, и многое можем. С нами дружить надо.

Я тогда только кивнул, не придав этим словам особого значения, и как оказалось — зря. Ровно через месяц моего пребывания в учебной роте, мне присвоили звание ефрейтора и назначили командиром отделения.

Это произошло без фанфар, как бы само собой. Просто после вечернего построения новый капитан зачитал несколько распоряжений, наказал пару человек нарядами вне очереди, а потом коротко сказал:

— Приказом командира полка рядовому Серёгину присвоено звание ефрейтора, и с этого дня он назначен исполняющим обязанности командира второго отделения, второго взвода.

Я даже сначала не сразу понял, что это про меня, пока Макс не ткнул меня в бок локтем.

— Это ты, не спи.

Я шагнул из строя, ответил, как положено. Капитан равнодушно посмотрел на меня секунду дольше, чем на остальных, и сказал:

— За людей отвечаешь головой. Если твоё отделение косячит — спрашивать буду с тебя. Вопросы?

— Никак нет.

— В строй.

Вот и всё. Как я потом узнал, я занял место пропавшего Горгадзе. Сержанты все уже были при должностях, и на отделение попросту некого было поставить. Но радовался я не долго. На этом моя карьера большого начальника началась и закончилась, потому что командир отделения в учебке — это не власть, а лишняя головная боль. Теперь мне приходилось следить, чтобы бойцы моего отделения, в котором было всего шесть человек, не теряли имущество, вовремя были в строю, не путали команды, не забывали чистить сапоги, подшиваться и сдавать всё, что положено. Если кто-то из них тупил, первым орали уже на меня.

Жить легче от этого назначения, конечно, не стало. Наоборот. Если я и раньше почти ни с кем кроме Макса и Славы в своем призыве не общался, то теперь между мной и молодыми бойцами как будто стену возвели. В глазах многих читалась зависть и страх. Всего месяц после моего появления в роте прошел, причем я и Макс появились в ней последними, и вот я уже получил первое повышение. Это был нонсенс, чтобы молодого, буквально зеленого духа поставили на отделение так быстро. Не только для нашей роты, но и для всего полка, это был редчайший случай. Я стал чужим для всех. Для сержантов я так и остался просто дух, а для своего призыва я уже был не совсем своим. Не дед, не сержант, не старослужащий, но и не просто один из них. Что-то среднее. А такие положения в армии всегда самые поганые.