Андрей Панченко – Выжить (страница 12)

— Подушку тоже в кузов, герой! — рявкнул на него Воронцов. — Или ты с ней обниматься собрался?

Тот дёрнулся, словно его током ударило, и запихнул подушку наверх.

Минут через пять кузов был забит. Матрасы вперемешку с железом, одеяла, простыни, подушки — всё одной серо-пыльной кучей. Если бы сейчас старшина это увидел, его бы, наверное, удар хватил. Но старшины рядом не было, а нам уже было всё равно. Лишь бы закончилось.

— Рота! — донёсся голос Морозова. — Построиться!

Строй собрался медленно. Уже без прежней лихости. Люди не выбегали на места, а доползали. Ноги подкашивались, плечи висели, руки болтались, как чужие. Даже сержанты сейчас помалкивали. Видно было, что и их этот ночной цирк тоже утомил, хоть и не так, как нас.

Морозов прошёлся вдоль строя, посмотрел на каждого. В свете фар лицо у него казалось серым, вырубленным из камня.

— До части — бегом. Кто отстанет — наряд вне очереди. А утром побежит отдельно, по этому же маршруту. Всем всё понятно?

Никто не ответил.

— Я спросил: всем всё понятно?

— Так точно! — хрипло выдохнула рота.

— Тогда вперёд. Бегом марш.

И мы побежали обратно. Без кроватей стало легче ровно на первые двести метров. Потом организм понял, что его обманули и что ничего ещё не закончилось. Ноги, ещё минуту назад казавшиеся просто тяжёлыми, вдруг стали наливаться свинцом. И если туда мы шли на злости, с железом в руках, то обратно уже бежали на пустоте. На одном остаточном токе.

Ночь вокруг была тёмная, почти глухая. Только топот десятков сапог, хриплое дыхание и иногда короткий мат, когда кто-то цеплялся за камень или попадал ногой в колею. Впереди качалась широкая спина какого-то парня из первого взвода. Я смотрел на неё и думал только об одном: не потерять темп. Не смотреть по сторонам. Не задумываться, сколько ещё осталось. Просто переставлять ноги.

Иногда вдоль строя пробегал кто-то из сержантов и лениво подгонял отстающих:

— Не спать!

— Живее!

— Не растягиваться!

Но даже они уже орали без прежнего огня. Видимо, понимали, что ниже нам падать некуда.

Казарма показалась неожиданно. Сначала — чёрным прямоугольником на фоне более светлого неба. Потом — окна, крыльцо, курилка. От этой картины у меня даже что-то вроде облегчения шевельнулось внутри. Не радость. Просто тупое животное: дошли.

— Рота! Стой! — прозвучала команда.

Строй остановился неровно, скомканно. Кто-то ещё сделал пару шагов по инерции. Кто-то сразу согнулся и упёрся руками в колени. Один парень вообще сел прямо на землю, где стоял, и, похоже, не собирался вставать.

Но на этом, конечно ничего не закончилось, никто нас жалеть не собирался.

Шишига уже стояла у казармы. Та самая. Пока мы бежали обратно, она успела приехать раньше нас. Кузов был открыт, и из него уже торчали знакомые спинки кроватей, как кости какого-то железного зверя.

— Приступить к разгрузке! — подал команду Морозов.

По строю прошёл тихий, почти нечеловеческий стон.

— Бегом! — сразу добавил он.

И вот мы снова полезли в кузов, снова стаскивали вниз железо, снова ловили эти долбаные матрасы, снова тащили всё в казарму.

Внутри казармы начался новый аттракцион. Кровати требовалось не просто свалить в кучу, а расставить по местам. Точно, ровно, как было. Сетки в рамы, спинки на место, матрасы сверху. А всё это — в пыли, в грязи, местами мокрое от пота и росы, простыни серые, подушки как будто побывали в окопе.

— Как на таком спать? — сипло спросил кто-то рядом.

— Молча, — ответил сержант. — Утром разберётесь.

«Утром», подумал я. Смешное слово. Как будто до него ещё не надо было дожить.

Мы с Максимом волокли кровать на место. Сетка не хотела вставать в пазы, спинка перекосилась, матрас съезжал. Макс тряс руками и матерился шёпотом, чтобы не услышали. Я сам уже еле соображал, что делаю. Несколько раз ловил себя на том, что просто стою и смотрю на железяку, забыв, зачем держу её в руках.

— Серый! — прошипел Максим. — Левее давай, левее!

— Да вижу я…

— Нихера ты не видишь.

Мы всё-таки воткнули сетку на место. Потом закинули сверху матрас. Он шлёпнулся, подняв облачко серой пыли. Вся казарма пахла теперь не хлоркой и сапожным кремом, как вечером, а сырой тканью, потом, пылью и соляркой. Запах был такой, будто сюда загнали целый взвод трактористов после уборочной.

Когда последняя кровать встала на место, на часах было уже почти четыре утра. Рота стояла в проходе между койками — нестройная, грязная, опухшая от недосыпа и усталости. Многие еле держались на ногах. У нескольких лица были белые, как мел. У одного разбита губа, у другого локоть в крови, третий кашлял так, будто сейчас выплюнет лёгкое.

Морозов посмотрел на нас и сказал спокойно:

— Отбой.

По казарме пронеслось почти счастливое шевеление. И тут он добавил:

— Подъём по расписанию — в шесть ноль-ноль. Форма номер два. Построение на пробежку и зарядку. Кто не встанет — пожалеет.

Вот после этого даже самые живые лица потухли окончательно.

— Разойдись.

На этот раз команда «отбой» уже не сопровождалась никакими играми в сорок пять секунд. Все и так валились. Я разделся почти не помня, как. Сапоги слетели сами собой, ремень куда-то улёгся на табурет, пыльная афганка оказалась на спинке кровати. Я только успел подумать, что матрас пахнет дорогой, пылью и каким-то чужим потом, и уже провалился вниз, как в яму.

Сна, как такового, не было. Был обморок с короткими рваными картинками. То мне казалось, что я ещё бегу с кроватью. То будто кто-то орёт над ухом. То видел Лёху с его наглой рожей и хотел его придушить за «КМС» и всё остальное. То снова всплывала физиономия Горгадзе, когда он оседал на пол. А потом сразу:

— Рота, подъём!

Я открыл глаза и сначала вообще не понял, где нахожусь. В голове шумело. Во рту было сухо, язык словно наждаком обтянули. Всё тело ныло так, будто ночью меня били палками. За окном уже серело.

— Подъём, мать вашу! Оправиться и на зарядку строиться!

По проходу шёл сержант и пинал сапогом по спинкам кроватей. Мерзкий звук железа разносился по всей казарме так, что хотелось спрятаться под матрас и тихо сдохнуть.

Я сел. И тут же понял, что спина не разгибается нормально, а руки будто чужие. Плечи деревянные, кисти забиты, ноги гудят. Соседняя кровать заскрипела — Максим тоже сел и уставился перед собой с таким лицом, будто только что воскрес против собственной воли.

— Который час?.. — прохрипел он.

— Шесть, — ответил я.

Он помолчал секунду.

— Они больные.

— Ага.

— И мы, походу, тоже. Раз до сих пор тут.

С другой стороны, поднялся Слава. Глаза щёлочки, рожа серая, волосы торчат.

— Я сейчас умоюсь и умру, — сообщил он миру.

— После зарядки, — сказал я.

— А можно до?

— Нельзя. У них расписание.

Он тяжело вздохнул:

— Сука… армия.

Казарма опять задвигалась. Медленно, как ржавый механизм. Кто-то пытался натянуть сапог и не мог согнуться. Кто-то сидел на кровати, клюя носом, пока на него не наорали. Кто-то уже полз к умывальникам. Сил ни у кого попросту не было.

Через несколько минут мы опять стояли перед казармой. Та же рота, только уже совсем другая. За одну ночь всех будто прожевали и выплюнули. Лица осунулись, шаг тяжёлый, глаза пустые. Даже самые борзые теперь молчали.