Андрей Остальский – Новая история денег. От появления до криптовалют (страница 33)

Рубль — это многое объясняет!

Деньги — штука прочная, способная выдержать очень многое, сломать их очень трудно, но не невозможно. Понятно, что когда они все-таки ломаются, то ломается прежде всего вера в них. Потому что мы с вами уже установили: деньги не в бумажках и монетках и не на электронных счетах, а у нас в головах. Именно вера обеспечивает прочность даже в условиях инфляции (и правительства иногда нещадно эксплуатируют эту веру). Особый, редчайший случай в мировой истории — когда правительства веру эту, наоборот, сознательно разрушают. Но и это дается не так просто.

В мае 1918 года Сергей Прокофьев выехал — с разрешения Луначарского — на Запад через Японию. С собой он вез изрядную сумму рублей — старых царских ассигнаций, с портретами уже более года как свергнутого Николая II. Композитор две недели ехал от Москвы до Владивостока и на каждой крупной станции справлялся о курсе рубля. Были какие-то странноватые колебания местного значения (время было путаное), но в целом рубль катился вниз последовательно. Тем не менее чудак Прокофьев отказывался верить в окончательное крушение родной валюты, ему было обидно отдать за бесценок все свои накопления, заработанные тяжким трудом (с невероятной скоростью научился писать партитуры!) и большим талантом. Ведь всю его сознательную жизнь рубль был очень даже крепкой валютой, имел золотую «начинку» (0,7742 грамма за рубль). Но и ассигнации свободно обменивались и на золото, и на любые другие достойные валюты (примерно по два рубля за доллар и по десять — за английский фунт). Разум его настолько не желал смириться с окончательностью падения курса, что Прокофьев все-таки отказался во Владивостоке поменять последние рубли на доллары. Надеясь получить за них больше за рубежом, Прокофьев спрятал деньги под шляпу и таким образом контрабандой протащил на борт японского судна. По прибытии в Японию выяснилось, что рисковал он совершенно зря, напрасно дерзко обманывал таможенников: пока он плыл, курс рубля упал еще ниже. Гораздо ниже. А впрочем, в самом ли деле был Прокофьев таким уж чудаком? Он, между прочим, финансовых материй не чурался, довольно много играл на бирже (хоть и с переменным успехом). А может быть, чудаком был как раз не он, а кто-то другой? Прокофьеву трудно было предвидеть то, чего никакой здравомыслящий человек угадать не мог: что новая власть собирается свою национальную валюту вполне сознательно и с упоением уничтожить. Деньги падали и падали, теряли в цене, пока не превратились в цветные бумажки, годные разве что для разжигания печек или прикуривания (опять привет Сержу Генсбуру, он же Люсьен Генсбур, родители которого как раз в тот момент тоже готовились покинуть Россию).

Советская власть намеревалась обходиться совсем без денег. В качестве оправдания потом придумали миф, что эта нелепая попытка (даже ненавидевший деньги Маркс, наверно, в гробу перевернулся!) была оправданна — военный коммунизм, дескать, был необходим в условиях Гражданской войны и разрухи. В действительности же дело обстояло скорее наоборот — введение «коммунизма» предшествовало Гражданской войне и значительно усугубило ее. За полгода своего полупребывания у власти Временное правительство и то успело понапечатать керенок, а большевики за шесть месяцев так называемого триумфального шествия советской власти много чего успели сделать: и газеты, и книги, и статьи, и листовки — все печатали в больших количествах, но денег своих создавать явно не собирались. Потом Ленин опомнится, решит отложить окончательную расправу над гнусным предметом, без которого экономика явно не собиралась работать. Напишет: предполагался «некий непосредственный переход без торговли, шаг к социалистическому товарообмену. Оказалось: жизнь сорвала товарообмен и поставила на его место куплю-продажу». Но это будет признано только в октябре 1921-го, а в 1919-м новая власть все-таки нехотя взялась за выпуск денег. Но от самого ненавистного слова отказались, вместо него ввели какие-то нелепые «совзнаки», которые оформлялись с нарочитой небрежностью — что-то вроде расписок с печатью. Потом нечто антиэстетическое, с расплывавшейся типографской краской, на оберточной по виду бумаге, все-таки стали печатать, упорствуя в том, что это не деньги, а так, некая временная у. е.: перебиться, мол, пару месяцев или годок, пока в этом зле окончательно не отпадет нужда. «Совзнаки» соответственно и воспринимались населением — как некие неполноценные «условные единицы», неизвестно что измерявшие своими непомерными, миллиардными, номиналами. Производство не восстанавливалось, а без отмененных торговцев-посредников не налаживалось снабжение, хотя наркомы и не спали ночи напролет, пытаясь хоть как-то обеспечить население минимумом необходимого.

Если провести исторические параллели, то в революционных и кризисных ситуациях грамотные властители действовали скорее противоположным образом. В четвертом веке, в тяжелую годину перестройки и структурных, практически рыночных реформ римский император Диоклетиан ввел смертную казнь за отказ принимать официальные деньги в качестве средства платежа. Также сурово поступали и революционные власти Франции в конце XVIII века. Та еще, конечно, экономическая мера, но, по крайней мере, властители понимали, что с доверия к национальной валюте начинается надежда на стабилизацию экономики. Всей общественной жизни вообще. Советская же власть штамповала свои «знаки» не считая. Денежную массу никто не считал — такое даже в голову никому не приходило. Так что работала, конечно, классическая формула, когда слишком много денег гоняется за ограниченным количеством товаров и спрос одолевает предложение. Это был рецепт быстрого роста инфляции. Но все же гиперинфляция была предопределена прежде всего полным неверием населения в советскую «валюту» — еще бы! Как можно поверить в деньги тех, кто сам в них нисколько не верит. По Булгакову: разруха была прежде всего в головах. И от этого уже — в финансах и экономике. Еще одна интересная историческая параллель — Германия дважды в ХХ веке, после мировых войн, тоже переживала гиперинфляцию. И там тоже была в те моменты утрачена вера в марку — и в государственную власть. В начале двадцатых годов на бумажки с астрономическим количеством нулей уже мало кто обращал внимание, а главной валютой стало сливочное масло — благо оно распределялось в удобных, достаточно компактных пачках… Но затем, почти одновременно с НЭПом в России, Германия ввела новую марку, прицепив ее к доллару, причем как! Ровнехонько по тому «золотому» курсу, который существовал до начала войны, так хорошо еще памятному населению. Было в сытые благополучные времена 4,2 марки за один бакс, вот и опять вернулись к тому же!

Конечно, в ходе реформы была резко сокращена денежная масса, но германские властители оказались гениями психологии — немцы снова поверили в свою валюту. Большевикам же пришлось прибегать к более сильнодействующим средствам и повторять ход царского реформатора Сергея Витте, введшего в конце предыдущего столетия параллельную, обеспеченную золотом валюту в качестве переходной меры перед введением полного золотого стандарта. Чем еще обе эти истории — российская и германская — поучительны и удивительны, так это тем, что они обе как бы опровергают закон Гришема (см. Глоссарий): в этих случаях «хорошие деньги» почему-то вытеснили «плохие». А должно быть наоборот. Почему вдруг такое исключение из общего, казалось бы, правила? А потому, что в данном случае «плохие» («совзнаки», да и полностью вышедшие из доверия «несолидные» веймарские марки) уже вообще деньгами в полном смысле слова считать было нельзя. Все-таки во всех описанных Томасом Гришемом случаях даже и «плохие» пользовались кое-каким доверием населения. Все-таки минимум респектабельности необходим, чтобы циркулировать в обществе! А бессмысленные фантики этой роли играть никак не могут. Они не «плохие» и не «хорошие», они вообще уже «не-деньги». И еще: такое, видимо, случается в послекризисные, голодные периоды, когда измотанное население сильно ностальгирует по прежней стабильности и жадно хватается за что угодно, что напоминает «доброе старое время». Не дойдет ли мир до подобной стадии снова, уже в XXI веке, разгребая завалы долговых гор? Не знаю, но исключать чего-то подобного нельзя.

В России ХХ века с этого начался НЭП. То есть понятно, что тружениками, винтиками и двигателями НЭПа были «недобитые мелкие буржуи», не успевшие утратить предпринимательских навыков и, как черти из-под лавки, вдруг снова появившиеся на свет при первой же возможности. Но без нормально функционирующих денег все они так бы и остались под этими своими лавками. И, кстати, семьдесят лет спустя в упрек Гайдару ставили, что он сначала отпустил цены, а потом только стал проводить приватизацию. Замечательно было бы сделать наоборот — все, дескать, не так мучительно бы происходило. Замечательно-то замечательно, но реально ли? Чтобы запустить экономику, надо было сначала дать ей полноценную валюту, а сделать это со старыми советскими ценами, увы, было невозможно. Да и какой предприниматель захотел бы торговать заведомо себе в убыток, разве что бандиты, которым надо было хоть как-то отмывать свои неправедные «активы». И дело даже не только в убытках — просто заниматься частным предпринимательством, покупать, продавать, брать кредиты, составлять бизнес-планы, закладывать маржу, высчитывать проценты, руководствуясь при этом несгибаемыми ценами, которые когда-то, в другую эпоху, ковыряя в носу, взял с потолка чиновник Госплана, — дело абсолютно безнадежное. Знаменитая история, передававшаяся из уст в уста в 70-е годы, — об участнике войны, то ли Герое Советского Союза, то ли просто орденоносце, которого бросили на «укрепление торговли» — директором магазина «Овощи-фрукты» в центре Москвы. Магазин тот все как-то не мог выполнить план, и к тому же уровень жалоб и на грубость продавцов, и на отвратительное качество товара почему-то превосходил средние показатели. Герой войны ничего не смыслил в советской торговле, зато был наделен здравым смыслом. Он обнаружил, что в так называемой пересортице и в продукции второго сорта, которой в основном торговал магазин, встречалось тем не менее достаточно много не разворованных почему-то на базе яблок, апельсинов, помидоров и огурцов приличного качества. И вот он посадил просиживавших без особого дела двух молоденьких практикантш из училища на разборку товара. Приличные экземпляры шли в продажу как первый сорт (по соответствующей цене), категория «так-сяк» возвращалась во второй, а гниль выбрасывалась и списывалась.