Андрей Огилько – Хроники Двенадцатого бата (страница 6)
С переправой еле управились до рассвета. В лодку, помимо гребца, можно было взять троих. Ещё двое плыли, держась за лодку. Пятеро за один заход, на две лодки – десяток. Причаливая, первым делом выдёргивали из воды пловцов. Растирали, укутывали в сухое, тут же тащили в машину.
В трёх метрах от берега чуть не потеряли Йосика. Ванька держался за лодку до последнего молча. А у самого берега замёрзшие руки разжались, и Йосик тихо ушёл под воду. Точнее, ушёл бы, если бы не Изюм. Перевесившись с борта, Андрюха успел ухватить Йосикову руку и, пыхтя от натуги, тянул центнер Ванькиного веса из воды.
– Держите, блин!
Кто-то из пацанов ухватил за бушлат самого Изюма, под Ванькиным весом начинающего сползать за ним следом. А на мелководье Йосика уже перехватили другие руки и вытащили на берег. Всё, последний рейс.
«Трёхсотых» сразу забрал госпиталь. И ещё четверых, словивших сильное переохлаждение. Остальных утащили кормить и отогреваться. Хотели забрать и Моцарта, термометр показал тридцать восемь и семь. Моцарт отнял у эскулапов горсть таблеток и не поехал. На таблетках этих он пойдёт дальше, до самой Кременной. Знаю, ибо я был той «сволочью», что ежедневно заставляла Моцарта мерить температуру и впихивать в себя лекарства. Изюм с Захаром вернутся в строй только в апреле, Лабутена будут штопать до осени.
Но это всё нам ещё только предстояло. Сегодня же утром мы с Моцартом и бойцами ударной группы наворачивали добытую Ёлкой колбасу и пили обжигающий, чёрный как смола чай. И разговаривали.
А завтра был штурм…
Тоха
Бэха уходила из-под плотного огня. Бэхой на армейском сленге кличут БМП – боевую машину пехоты. Хохлы грамотно подловили ударную группу прямо на въезде в Счастье и ударили изо всех стволов. Каким-то невероятным способом мехвод сумел выдернуть машину из-под града пуль и вломиться в жилой сектор.
Хуже всего пришлось пацанам, ехавшим «на броне». Внутри хоть какая-то защита, а сверху – только броник и каска. Буквально в первые секунды боя мы потеряли комбата Серёгу-Дракона. Поймал пулю в голову Медведь, прошило грудь Дяде. Тоха как раз менял магазин, когда сильно ударило в грудь и руку, сбросив с брони. То ли в горячке боя пацаны не заметили, что упал, то ли ещё почему-то, но бэха сходу влетела в проулок, а Тоха остался.
Падая, он сильно приложился головой. В ушах звон, перед глазами плывёт всё. На остатках сознания дотащился до какого-то подъезда, забился в тамбур. Просидел там около минуты с направленным на дверь стволом, ожидая, что вот-вот хохлы вломятся следом. Пронесло. Не заметили, видимо. Только потом Тоха решил осмотреться. Броник выдержал, пробитий нет. Рёбра, правда, болят, но это уже пустяки на общем фоне. С рукой хуже. Выше и ниже локтя – два пулевых, переломы есть однозначно, и кровь хлыщет. Перетянулся жгутом, выдавил в плечо шприц-тюбик обезбола. Как сумел, одной рукой затампонировал и перевязал. Поднялся на ноги – уходить надо. И тут сознание начало уплывать. Успел подняться по лестнице на пару пролётов и мешком сполз на ступени.
Тихие голоса, как сквозь вату… чьи-то руки… тащат… снова темнота.
Очнувшись, Тоха не сразу сообразил, где находится. Квартира, кровать. Страшно хочется пить. Попытался что-то сказать, но выдавил лишь хрип. Услышали. Чьи-то руки поднесли к губам кружку, приподняли голову.
– Пей, сынок.
Двое стариков – дед с бабушкой. Насмерть перепуганные. Но ведь затащили же.
– Ты только тихо лежи, сынок. Нацики по улицам ваших ищут. Я кровь в подъезде замыла.
– Сколько лежу? – прохрипел.
– Вечер уже.
– Жгут…
Жгут передержал сильно. Рука полностью онемела. Старики осторожно помогли снять. Хорошо, что хоть кровь остановилась. Ладно, это пока не главное.
– В городе что?
– Стреляют, сынок. Ваши, вроде, к Донцу отошли. А нацики сейчас улицы прочёсывают, ищут.
Тоха снова провалился в вязкое забытьё. Просыпался, пил, снова засыпал. На второй день стало немного лучше. Рука сменила цвет на нормальный розовый вместо синюшного. Пальцы, правда, шевелились с трудом. Спасибо деду, помог из двух дощечек соорудить шину. А вот к окну подходить старики не давали категорически. И при звуках недалёкой стрельбы или голосов на улице разом бледнели оба.
Ещё один день. Лучше. Смог даже немного поесть.
На следующие сутки решил уходить. То, что не нашли до сих пор, – просто чудо, в любой момент могут вломиться в дом. И стариков тогда вряд ли пощадят. Куда и как он пойдёт, Тоха пока не думал, главным сейчас было не подставить людей, спасших ему жизнь.
– Зовут тебя как, сынок?
– Антон.
Не пустили. Сказали, что слабый ещё и денька два хотя бы полежать надо. А потом…
А потом наступило двадцать седьмое февраля, когда в Счастье вошли с двух сторон 12-й и 13-й батальоны 2-й бригады. Уже насовсем.
Дед долго не решался подойти. Разглядывал российскую символику на шевронах, усталые лица. Смотрел, как бойцы грамотно и без суеты рассредоточиваются по городу. Наконец отважился спросить.
– Ребят, а вы кто?
– Россия, отец, – блеснул зубами высокий сержант.
– Тут паренёк ваш у нас лежит.
– «Двухсотый»? – сержант явно был огорчён.
– Да живой, живой! – замахал руками дед. – Раненый только.
– Веди, отец.
При звуке открывающейся двери Тоха машинально подобрался и здоровой рукой подтянул ближе калаш.
– Спокойно, воин, свои! – весело крикнул из прихожей такой знакомый голос. – Чьих будешь?
– Санёк?
– Тоха?! Корешков?!
Затем случились госпиталь и длительная полугодовая реабилитация. За это время врачи сумели собрать и восстановить руку. Ну а потом – снова в строй. Всё бы ничего, только вот не нашлось до сих пор времени, чтобы заехать в Счастье и найти тот дом. И это обязательно произойдёт. Сразу после войны.
Лёха местный
– М-да… воины света, блин, – Ваня яростно скрёб лысину, оглядывая наше, порядком потрёпанное под Счастьем, воинство.
Минус сотня. Тридцать шесть безвозвратных, ещё семь десятков пацанов – по госпиталям с различной степенью тяжести ранений. Штурм дался дорогой ценой, да ещё и не с первой попытки. До боя на мосту Ваня-Белый командовал стрелковой ротой, а после гибели комбата и зампобоя[33] на него взгрузили всё, что осталось от батальона.
Сто семьдесят потрёпанных пацанов и побитую технику, всё ещё стоящую на том клятом, со взорванным пролётом мосту. Пока Белый с Моцартом выводили группу из окружения, Ванька словил пулевое в руку. Неприятное – кость задело. Но в госпиталь сразу не поехал, принял бат и теперь лихорадочно шарил во лбу, придумывая, куда приспособить нашу «могучую кучку», ставшую на время простыми пехотинцами.
– Так, парни, технику сейчас с моста в ремроту утягивают. Как быстро починят – не знаю. Сейчас выдвигаемся к развязке на Нижнетёплое, встаём блокпостом. Делимся на смены, дежурим круглыми сутками, каждую машину проверяем. Алтай с Моцартом за старших.
– Да ну бли-и-ин, Владимирыч, – заныл неугомонный Чирик, – ремки[34] пока починят, наши уже Куев возьмут! На блокпост пусть комендачи заезжают, а мы – айда вперёд.
– На чём ты «вперёд» собрался, лишенец?! – с пол-оборота взвился Белый. – Пешком?! Дава-ай, добро даю. Дорогу на Новоайдар знаешь? Вот, бери единомышленников и – вперёд, кривые ноги! На мосту не навоевался?!
– А мы там воевали? – не успокаивался Чирик. – Нас хохлы по этому мосту просто размазали, как котят. Вместе с техникой.
– Чирик, угомони таланты. Успеешь ещё. Зушки с бэхами пригонят – и двинем. Всё, хорош базарить. Делимся на смены, заступаем. Свободные ищут, где кости кинуть.
Кости кинули в комплексе будочек укровской автоинспекции. Электричество есть – уже хорошо. С краю посадки у дороги был недавно покинутый нациками хороший опорник. Но туда мы соваться не стали – «сюрпризы» при отходе незалежные по-любому оставили. В-общем, устроились, как мы любим: броники покидали на пол, на них же и улеглись. Только тут, кстати, и посетила мысль про «покушать бы». А… нету: обоз с кухней, понятно, подтянется не раньше, чем наладят переправу через взорванный пролёт моста, а это дня два-три, к бабке не ходи. Самыми ушлыми оказались те, кто переправлялся на сторону Счастья первыми лодками. Пока ждали остальных, мы облазили ТПП укров, нашли разгромленный магазинчик и втарились, чем бог послал. Всевышний, от щедрот своих, оделил бойцов доблестной «Двенашки» некоторым количеством колы, чипсов и шоколадных батончиков. Самые недальновидные похватали всякие «лэйсы» и «читосы», а мы, старые и мудрые, насовали в «мародёрки»[35] баночки с энергетиками и компактные, но калорийные «марсы» и «сникерсы»…
– Док, есть шоколадка? Жрать охота, – толкнулся в мой бок Камыш.
Ну, этому всегда охота. Длиннющий и тощий, как палка, Камыш являлся обладателем бешеного метаболизма, способного, по-моему, без труда переварить за полчаса ведро гвоздей и ничего при этом не пустить на строительство организма. Мы даже в шутку утверждали, что живут внутри Камыша два глиста. Такие же длинные, как он сам, и кушают вместо него. Даже имена им придумали – Сёма и Балёдя. Камыш на подколы не обижался, но жрал, реально, за троих.
– Чё, чипсоед, не послушался дяденьку Дока? А дядя Док тебе что говорил, а? Брось, говорил, эти пачки с воздухом и половиной картофелины, возьми лучше «сникерсов». На трёх батончиках я сутки протяну. А чипсы твои – пачку сожрал, два раза пукнул, и снова голодный. А тебе, – прищурившись, я окинул ехидным взглядом двухметровую тощую тушку, – и пукать нечем. Подселенцы всё за тебя сожрали. На хрена чипсы брал, обмылок?