Андрей Но – Субъект. Часть вторая (страница 2)
Тем не менее, простояв напротив щитка около десяти минут, я сделал его недоступным. Осуществив точечную сварку в нескольких местах состыковки дверцы с самим щитком, я добился ее полной неподвижности. Более того, нельзя было сказать со стороны, что дверцу преднамеренно приварили. Сварку я произвел в тех местах, до которых, с точки зрения здравой физики, нельзя было добраться, не преодолев при этом наружные слои металла. Убедившись, что вскрытие щитка теперь под силу только спецслужбам, я вернулся к себе в квартиру и, осторожно защелкнув замок, сделал завершающий, прощальный штрих в своем коварном плане – выключил все рубильники за щитом, что подавали электричество конкретно в квартиру ублюдка.
Дребезжание дрелью тут же прекратилось, и за стеной послышались ругательства. Далее ублюдок вышел в тамбур, подошел к щитку… В общем, спокойствия в тот день так и не наступило. За дверью до самого вечера слышались взбешенные голоса, приезжали службы МЧС и циркулярной пилой вскрывали запаянную дверцу. Конечно, причина этой загадочной проблемы так и не была разрешена, не помог даже профессиональный взгляд экспертов. Однако каждый из собравшихся наконец рассмотрел нарушителя спокойствия вблизи. Если раньше все по отдельности лишь ограничивались проклятиями вслепую, то сейчас им выдался шанс окружить его кольцом и вынести ему единогласно принятые предупреждения. И в тот самый день ублюдок действительно был не в своей тарелке, и это было заметно – в особенности мне, разглядывающему его через стены и ткани организма. Я очень надеялся, что после этого скандала он образумится и не будет продолжать будить лихо в моем лице…
С этого сравнительно недавнего момента, когда я безнаказанно воздал ублюдку по заслугам, в моей голове поселилась навязчивая мысль. Она буквально не давала мне уснуть, усугубляя и без того имеющиеся со сном проблемы. А ведь я уже и позабыл, каково это – уступать разливающейся тяжести в мозгах и расслаблять мышцы. Все, что осталось от обычного, здорового человеческого сна – это ленивая полудрема. На некоторое время я растворялся в ней, в этом дрейфе вялотекущего сознания. Но уже через пару часов активность моего мышления сама по себе возобновлялась, отряхивалось от оцепенения тело, меня начинали раздражать окружающие звуки – при их отсутствии или вегетативном контроле их распространения, раздражало уже само положение тела: чесался нос, затекали руки, щекотали неизвестно откуда вылезшие мысли и тому подобное. Я недовольно разлеплял глаза, будь то ночь или только накрапывающий полдень, и возвращался к своим делам, оставленным накануне медитации. Иным словами, кроме как кратковременная медитация, иначе назвать это было нельзя.
Но после того сымпровизированного плана мести, мне больше не удавалось спокойно дрейфовать, лежа в своей полудреме. Всю эту медитацию сбивала навязчивая мысль. Осознание того, что я могу делать практически все, что угодно и с кем угодно.
И за это мне не будет абсолютно ничего.
Если не давать поводов для подозрения, я буду оставаться безнаказанным всегда. А даже если кто и заподозрит или, если доведется, увидит, он все равно не поверит своим глазам.
Вседозволенность, с которой нельзя было бороться.
Если у отменного бойца чешутся руки, то что чешется у того, кто властвует над материей? Что бы это ни было, оно зудело. Это стало наваждением, маниакальным состоянием. Почти всю свою сознательную жизнь я, по тем или иным причинам, всегда был вынужден мириться с несправедливостью вокруг. Надо признать, не я один.
Для сохранения чувства собственного достоинства люди еще издавна стали оправдывать свои уступки, поражения и терпение от безысходности какими-то явно притянутыми за уши признаками эталонного поведения человека разумного.
Разумно, говорили они, не придавать значения оскорблениям, демонстративному неуважению к себе, ведь сопротивление здесь было равноценно уподоблению тому, с кем конфликтуешь.
Мудро, утверждали они, подставлять правую щеку под удар, предварительно получив оглушительную пощечину по левой.
Не было ничего уничижительного в том, чтобы с размаху рухнуть лицом в грязь, ведь это, по сути, даже считалось боевым крещением, не иначе как преодоленным порогом навстречу взрослой жизни, где ущемление чьего-либо достоинства воспринималось как само собой разумеющееся естество.
Однако все это было лишь психологической самозащитой. Все это было амортизацией для спотыкающегося эго, когда единственным способом борьбы с необоримым было расслабление и принятие происходящего как данность. В особо запущенных случаях – как благодатная данность свыше, как необходимость, требуемая для возвышения духа и закаливания тела.
Но стоило бы только кому-нибудь из них приобрести окрыляющие привилегии, стоило кому-нибудь из них почувствовать хотя бы малейшую ненадобность во всем этом маскараде с толерантностью, гуманностью и мягким сердцем, как сразу бы все это благодушие смело. Вся уязвляемая годами суть человека вылезла бы наружу. Его жизненные позиции сразу бы стали четче, слова и мнение – смелее, идеи – анархичнее. Реакция на неуважение к себе – вспыльчивее, а последующая расплата – радикальнее. Изначально мир выстраивался именно по этим понятиям, какими бы дикими они сейчас, в нашем современном и запутанном мире не казались.
А иначе отчего бы мы так ярко испытывали желание мстить, отстаивать свою позицию, обозначать всем свое место. Эти побуждения были рациональным изобретением самой природы.
Но, несмотря на эту правду и откровенно дразнящий шепот моего эго, я не хотел привносить в наш и без того хрупкий мир беспредел. Я не хотел связываться с тем, в чем сам до конца не разбирался. Я не желал свергать мировой порядок. Да и не смог бы, если бы хотел…
Все же мои возможности не были настолько безграничны. Пока что не были… Их границу я сейчас страстно желал узнать.
Периодически до моего окна, преимущественно в темное время суток, долетали зычные выкрики местных маргиналов или их бессвязная, но оттого не менее агрессивная речь между собой или же обращенная к прохожим, которые на них косо посмотрели.
Сколько себя помню, мое лицо всегда неудержимо кривилось, стоило мне только услышать или увидеть эту чернь. Теперь же мне стоило больших усилий ничего не предпринимать. Я их не знал. Я не мог ничего сделать этим людям до тех пор, пока не убедился бы, что они этого точно заслужили.
За моим окном сгущались сумерки. Где-то внизу, неподалеку, тишину прорезал чей-то непотребно громкий рингтон мобильного телефона. А вслед за ним леденящий душу вой алкогольного вурдалака.
Я поморщился и жестом заставил захлопнуться окно. Эти обезьяны не опасны. Они, бесспорно, портят контингент, омрачают статистику благоустроенности районов, но все же не они моя мишень. Но выстрелить в кого-нибудь мне все же очень и очень хотелось…
А что если я предотвращу какое-нибудь преступление? Что может быть лучше силы, использованной во благо и по всем канонам справедливости? Что ж, видимо в этот раз моим колпачком от ручки побудет здешний криминалитет.
Глава 18. Благое дело
Я с воодушевлением подскочил с кровати, и начал собираться. Мой гардероб был очень скудный, поэтому выбор пал на толстовке с капюшоном, чей сливающийся с тенью бордовый цвет отлично дополнял потертые и выцветшие джинсы.
– Ты куда?
Дернувшись от неожиданности, я оглянулся. В дверях второй комнаты стоял сосед.
– Куда? – повторил он и, неумело улыбнувшись, добавил: – Ведь все уже закрыто. Ты же в магазин?
– Да, – невнятно буркнул я. – Я пойду в круглосуточный.
– Тогда мог бы и сахар прихватить?
– Не вопрос, – отозвался я и поплелся к холодильнику – оценить, что необходимо в нем восполнить.
Почти все отсеки были забиты новыми, разномастными контейнерами соседа. Теперь он не скупился ни на что. И уж тем более на контейнеры для пищи, которыми он наверняка хотел предотвратить это непонятное, преждевременное разложение пищи. В очередной раз я мельком опробовал их на свой алиеноцептивный зуб и снова невольно подивился. Некоторые из них и впрямь были склепаны добротно, ни одна бактерия сама по себе не просочится. Сама по себе.
Простояв еще с минуту перед открытым холодильником, я захлопнул дверцу. Все равно есть я не хотел. Но видимость инспекции необходимо было создать хотя бы для того, чтобы в голове соседа не возникало лишних вопросов.
Выйдя из подъезда и накинув капюшон, я неторопливо направился к своему любимому магазину. Новый дешевенький телефон, выпорхнувший из подземного перехода у перекупщика прямо ко мне в руки на замену конфискованному Айсбергом, я решил с собой не брать, так как, вероятно, он будет мне только мешать. На улице становилось все темнее, люди практически не попадались. Затихал ветер. Даже на мою походку сказывалась эта убаюкивающая и, в то же время, настораживающая атмосфера – шаги становились вкрадчивыми, кошачьими, а сам я весь превратился в слух.
Во всех дворах, что попадались по пути, было на удивление спокойно. Соседние же я поленился обходить, тем более что никакой людской активности там не ощущалось. В алиеноцептивном поле царил штиль.