Андрей Никонов – Шофер (страница 5)

Ночной поезд изрядно выматывал, так что первым делом Ковров принял ванну и лёг спать. Проснувшись в начале первого, он спустился вниз, к стойке, продиктовал телефонистке пять цифр.

— Раечка, солнце моё, я в Москве, — сказал он, дождавшись, когда поднимут трубку на том конце провода. — Заселился в Пассаже, что на Белинского. Жду нашей встречи с нетерпением.

— В четыре дня в шляпном магазине на Никольской, угол Богоявленского, — ответили ему.

— Непременно, — Николай повесил трубку, подмигнул служащему гостиницы, — скажи-ка, браток, где здесь можно побриться и освежиться? А заодно и пообедать?

— Да вот, в трёх шагах заведение братьев Грушевских, — тот получил полтинник, услужливо распахнул дверь, — пожалуйте сразу налево, через дом, там же и чайная имеется.

До четырёх Коврову делать было совершенно нечего, он подкоротил усики и бородку, освежился одеколоном «Шипр», налёгкую пообедал расстегаем с рыбой и куриным бульоном, посмотрел за полтинник серебром новую немецкую картину «Ню» в кино-театре «Модерн», который расположился во Втором доме Советов, и без пяти минут четыре стоял на углу Никольской и Богоявленского, рядом с торговыми платами. На то, чтобы выкурить папиросу, как раз пять минут и ушло, золотые стрелки на карманном Брегете выставились ровно на двенадцать и четыре. Николай толкнул дверь магазина шляпной артели, зашёл внутрь. Несмотря на рабочий день, здесь было многолюдно, дамы выбирали шляпки, мужчины — шапки из пыжика и бобра, и те, и другие к процессу относились серьёзно, выстраивая на прилавке целые ряды из подобранных, но ещё не одобренных изделий. Ковров примерил одно из изделий Мехтреста, но взять не решился, вышел наружу. Следом появилась женщина лет тридцати в шерстяном пальто и шапочке, среднего роста, с узкими губами и носом с горбинкой.

— За мной, — тихо сказала она, прижавшись к Николаю — ломовая повозка, ехавшая по переулку, теснила людей к стенам.

Женщина не торопясь пошла по направлению к старому Гостиному двору, оборонив перчатку, не успел Ковров её подхватить, она уже свернула в арку, и Николай догнал её у самого подъезда.

Квартира на третьем этаже выходила окнами на переулок, две комнаты были закрыты, в третьей за столом сидел мужчина средних лет, с усиками и в пенсне. Рядом с ним стояла пепельница, полная окурков.

— Наконец-то, — сказал он недовольно. — Как добрались?

— Замечательно, — Ковров достал пачку червонцев, из середины — оторванную половину банкноты, и протянул мужчине.

Тот достал вторую половину, приложил, тщательно проверил каждую точку линии разрыва и номера. Результат его удовлетворил, женщина, стоящая позади Николая, убрала пистолет в сумочку.

— Чисто, — сказала она, — никто не следил.

— Неужто были сомнения? — Ковров усмехнулся. — А мы ведь с вами, товарищ Райнис, виделись как-то в Сестрорецке в лечебном санатории, и память у вас тогда была ой как хороша, особенно на деньги.

— Таковы правила, — Райнис недовольно поморщился. — Значит, вы в Пассаже заселились? Хорошее место, из дорогих, да-с. В Ленинграде вас в курс дела ввели?

— И не подумали, Станислав Адамович сказал только, что дело архиважное и по моему, так сказать, предпочтению.

— Это он поторопился, но дело и правда непростое, нужен хороший специалист вроде вас, и со стороны — местные все на виду. Смотрите, — мужчина выложил на стол фотографию, на которой запечатлели пожилого мужчину с большим носом и тонкими усиками над полными губами, глаза на выкате казались большими через очки в тонкой оправе. — Соломон Менделевич Гершин, правда, откликается на имя Семён Михайлович, а кличка у него Шпуля.

— Сурьёзный товарищ, глазом прямо сверлит, — Ковров небрежно взял карточку, вскользь рассмотрел. — Вижу в первый раз.

— Шпуля — человек интеллигентный, предпочитает спекуляцию, лично мокрыми делами не занимается и долги не выбивает. Для этого у него есть напарник, Герман Осипович Радкевич, по прозвищу «Лихой», — Райнис достал второе фото, размытое, с него прямо смотрел человек средних лет, с рельефным лицом и шрамом на левой щеке.

— И с этим не знаком. Но в Ленинграде про мокрые дела речи не шло, и с товарищем Мессингом мы об этом не договаривались, так что я на них не пойду, моя профессия чистая.

— От вас этого никто не требует, — успокоил его Райнис, — тут в другом обстоятельства в наличии. Шпуля ещё до революции занимался квартирными кражами и у охранки на карандаше был, а как разруха да голод пошли, на этом наживаться начал. Теперь он приличный коммерсант, держит торговую артель, закупает текстильный товар в Закавказье и здесь продает, а обратно везёт продукцию московских трестов. По сути, занимается контрабандой, граница там дырявая, вот и тащат сюда из Персии всё, что пользуется спросом. Размах операций небольшой, как был мелким воришкой, так и остался, да и прижать мы его в любой момент можем, вот только на мелочи смысла нет.

— Теперь, как я понимаю, повод появился?

Райнис тяжело вздохнул, протёр пенсне, достал папиросу, прикурил от зажигалки. Делал он это не торопясь, словно собираясь с мыслями.

— Да, — наконец сказал он, расстелил карту, ткнул карандашом северо-восточнее трёх вокзалов. — Начну, так сказать, издалека. Преображенское, район старый, но окраинный. Вот здесь, в ресторане Звездиных, Гершин арендовал флигель. На первом этаже в одном крыле конторы всякие, которые перебрасывают бумаги от одной к другой, чтобы фининспекторов запутать, а в другом — квартиры якобы внаём сдаются, а на самом деле для всяких тёмных дел используются, в подвале игорный дом открыт, в нём каждый день с семи вечера и до семи утра собирается публика. Рулетка, покер, очко — притон, конечно, нелегальный, но милиция если шмон и устраивает, то аккуратно, у них там стукачи сидят, за всякой шушерой подглядывают, растратчиков ловят на горячем. И Шпуля об этом знает, на рожон не лезет.

— Неплохо, — Ковров довольно улыбнулся, — на этом мы и сойдёмся. Загляну к ним на днях, в картишки перекинусь.

— Даже и не думайте, — хозяин разволновался, — товарищ Мессинг предупреждал, что вы — игрок, но туда не лезьте, дело провалите. У нас там уже есть свой человек, в зале сидит, приглядывает, чтобы пришлые шулера не своевольничали, ну и подмечает кое-что. Он и шепнул, мол, есть у Шпули кент, который золотишком приторговывал, а теперь у этого кента проблемы, и он за долю на Шпулю своего поставщика вывел.

— И что в этом такого?

— Ну, во-первых, кент этот — Самуил Бронштейн по прозвищу «Корявый», вор серьёзный и авторитетный, но долю он свою больше не получит, потому что его повязали, а в камере прикончили по заказу, удавили в первую же ночь, и допросить мы его не можем. И второе, ценности эти не абы откуда, а из Гохрана сворованы, а значит, вопрос политический. Дело для Гершина не новое, но слишком уж большое, как бы не подавиться таким богатством. И рисковое — подсунуть что угодно могут. Здесь он ювелира не возьмёт, в Москве оценщики наперечёт, уголовный розыск их всех срисовал, поэтому связываться с ворованным государственным имуществом побоятся, ну а если не побоятся, то шепнут кому надо, и Шпулю на ноль помножат, а товар заберут.

— Как есть, — Ковров кивнул, — значит, ему свой человечек знающий нужен.

— Такой человечек у него есть, и Шпуля его из Одессы вызвал, но мы его взяли, точнее не мы, а угро, и он сейчас в камере им песни поёт, так что ситуация у Шпули безвыходная, денег-то хочется, время утекает. Тут мы вас и подсунем. Репутация у вас есть соответствующая, если справки наведёт, в Петрограде ему подскажут, что вы надёжный человек.

— Ещё какой, — гость рассмеялся, — хорошо, выйдет на меня этот Шпуля или человек его, оценку сделать, а я вас списочек и наводку на схрон, так?

— Так.

— Только на этот раз оплата будет повыше, риск большой, как-никах, высшая мера им светит, наверняка бандиты это понимают и со стукачами церемониться не будут. Двадцатую долю возьму.

— Да я тебя, — Райнис сжал кулаки, грохнул ими по столу, — в порошок! Долю он захотел, барыга поганый. Скажи спасибо, что глаза на твои делишки закрываем.

— Как скажешь, гражданин начальник, — Ковров поднялся, — на нет и суда нет, но за идею работать не желаю. В партии сроду не вступал, меня громкими словами не возьмешь, лозунги свои прибереги для рабочих и крестьян.

— А ну сядь, — чекист вперил в гостя тяжёлый взгляд. — Не сговоримся, и пойдёшь ты, гражданин барон Гизингер, по верхней черте, пятнадцать лет лагерей, как контрреволюционный элемент. Или, думаешь, мы все твои грешки забыли?

— За что такой срок, начальник? — Николай уселся обратно, положил ногу на ногу, он ничуть не испугался.

— Это ты у прокурора спросишь, как мы все твои делишки подымем и ему отдадим. Выбирать раньше надо было, когда секретным агентом быть соглашался, а теперь что особый отдел прикажет, то и будешь делать. А то строит он тут из себя курсистку, это ему не по нраву, подавай другое.

— Ладно, сороковую, но меньше никак, — Ковров пригладил лысину. — Погорячился, с кем не бывает. У нас с товарищем Мессингом уговор, не вижу причин, почему бы и здесь его не соблюдать. Вы посудите, товарищ Райнис, я ведь по лезвию ножа хожу, одно слово или косой взгляд, и поднимут меня на пику, вон, хотя бы Лихой. А работаю я честно, ничего не утаиваю, да и что там могли утащить, тысяч на двести от силы? Да даже если на четыреста, тысячу червонцев заработаю, остальное государству вернётся. Опять же, крысу в Гохране поймаете, а это какая экономия.