Андрей Никонов – Личное дело (страница 4)

— Бунтовщиков надо вешать, иначе расплодятся, — Гижицкий махнул папиросой вертикально, словно подчёркивая серьёзность своих мыслей, — миндальничали с ними, суды вон на сторону террористов вставали, в газетах в поддержку печатали, и что получили? Они нас, Александр Павлович, режут, и гордятся этим.

— Так-то оно так, — вздохнул собеседник, — только ведь русские это люди, считай, в одной стране живём, одной верой. Как надо было головы задурить, чтобы брат на брата пошёл. Эх. Пойдём в дом, а то зябко тут.

Оставшиеся минуты Гижицкий провёл в уборной, пытаясь справиться со скрутившимся в спазме животом, стук в дверь он едва услышал, выскочил в коридор, но его опередил Ладыгин. На пороге стоял китаец в темной куртке, со шрамом, ползущим от глаза к углу рта, как сабельный след.

— Вольдемар, — Ладыгин на секунду потерял почтальона из виду, повернув голову к Гижицкому, — тут из почты, говорят, телеграмма тебе.

И тут же начал падать от удара кистенём в голову. Из-за спины лже-почтальона один за другим появлялись новые гости, с неподвижными лицами, желтоватыми в свете керосиновой лампы, с глазами-щелочками, лишенными выражения. Они скользнули внутрь, бесшумные, как тени. В следующее мгновение Гижицкий был скручен. Кто-то из бандитов ловко засунул ему в рот кляп, сдавил горло, лишив возможности крикнуть. Белинский успел схватиться за браунинг, его тут же сбили с ног ударом палки по спине. Трубецкой рванулся вперед, проломив голову одному из нападавших подсвечником, трое китайцев повисли на нём, молотя дубинками, повалили на пол и связали ремнями. Звякнула лампа, погас свет. В темноте хрустнуло, раздавались ругательства, хрипы и стоны. Гижицкого поволокли в гостиную, туда же закинули Ладыгина, и вытащенного прямо из кровати Яхонтова.

Ларин появился через минуту, по темному коридору прошёл к лестнице, поднялся на второй этаж. Двое хунхузов побежали за ним. Дверь в квартиру князя была не заперта, слуга при виде незнакомцев разинул рот, готовясь закричать, Ларин легонько ударил его рукоятью револьвера в висок, прошёл в спальню. Иоанн Константинович стоял на коленях перед киотом. Услышав шаги, он обернулся, вскочил, прижимая к груди крест.

— Кто вы? Что вам нужно?

— Документы, ваше высочество, — голос Ларина был спокоен и вежлив. — Пакет, что привез курьер. Вам они больше не понадобятся.

— Не понимаю, о чём вы, — твёрдо сказал князь.

Ларин вздохнул, почти не замахиваясь, ударил Романова в подбородок, потом схватил за воротник и отшвырнул от киота. Князь грохнулся на пол, попытался подняться. Тогда Ларин ударил его ещё раз, ногой в бок, кивнул хунхузам, те подхватили Иоанна, силой усадили на стул, один из них прижал к его горлу нож. Ларин уселся перед князем на кровать, закинул ногу на ногу.

— Насилия не люблю, но верю, что оно отлично прочищает мозги. Поверьте, в ваших же интересах отдать мне эти бумаги, любезный Иоанн Константинович, иначе и ваша жена, и ваши дети будут мертвы завтра же, как только телеграмма окажется в Петрограде. И сделают это те, с кем вы решили дельце обтяпать, а они, поверьте, только удовольствие от этого получат.

— У нас уговор, — князь сверлил его глазами, не пытаясь вырваться, отчего-то он гостю поверил сразу и без сомнений.

— Нет, — Ларин покачал головой, — ничего у вас не вышло бы. Пока идёт война, американцы большевикам этих денег не отдадут, можете быть уверены. Хотя что там, вы сами это отлично знаете, вот если бы сам царь поехал, куда ни шло, а вы — человек, простите, мелкий, хорошо если в лицо улыбнутся, и всё.

— Вам-то тем более ничего не получить.

— Согласен. Но договор, пока он существует, позволяет торговаться. И у меня, князь, это выйдет гораздо лучше, чем у вас. Взамен я обещаю, что ваша жена, Елена Петровна, и ваши дети, Всеволод и Екатерина, будут вывезены в Европу, и большевики их пальцем не тронут.

— Клянётесь?

— Слово офицера.

Князь хмыкнул.

— Зря не верите, — Ларин холодно улыбнулся, — я своё слово всегда держу. Даю редко, как раз из-за этого.

— А я? Что будет со мной? И с другими?

— Ничего не поменялось, из затеи всё равно ничего не вышло бы. Если не скроетесь, вас, скорее всего, убьют. Да-да, неужели думаете, что революционеры остановятся и помилуют кого-то из царской семьи? Вы же образованный человек, про якобинцев читали, так это цветочки по сравнению с тем, что ждёт, головы будут лететь словно шмели в мае. На тумбочку коситесь? Тогда и говорить ничего не нужно.

Он выдвинул ящик, достал кожаную папку, раскрыл — конверт с документами был запечатан сургучной печатью, Романов его вскрывать не стал даже из любопытства. Ларин взломал печать, вытащил бумаги, быстро перелистал, удовлетворенно хмыкнул.

— Примите совет, возвращайтесь в Россию, князь, — он поднялся, сделал знак хунхузам, те отпустили Романова, — там ваше место, негоже особе императорской крови отчизну бросать в трудные времена. По глазам вижу, на это дело вы против совести пошли, так есть ещё возможность исправиться. Машина внизу, мои люди доставят вас в Дальний в целости и сохранности, а там уж сами решайте, что делать. Поторопитесь.

Князь послушно, словно сомнамбула, встал, пошатываясь, дождался, когда слуга соберёт вещи, и спустился вниз. Ларин проводил автомобиль взглядом, потом отправился на первый этаж. Лампу снова зажгли, его люди стояли над связанными офицерами. Воздух был густой от запаха пота, крови и ненависти, Ларин оставался в тени, за спинами своих китайцев, невидимый для пленников.

— С князем покончено, — сказал он, — теперь с вами.

Кивнул человеку со шрамом, тот достал длинный, узкий нож-дао, протянул Ларину. Тот подошёл к Гижицкому. Капитан замер, умоляюще вращая глазами, но тут почувствовал, что снова может пошевелить руками — немецкий шпион резким движением рассёк верёвки.

— Отлично сделано, — сказал он, достал из кармана две пачки денег, бросил рядом с Гижицким, — как обещано.

К деньгам полетел кинжал, Ларин ушёл, не оборачиваясь, хунхузы исчезли вслед за ним. Гижицкий разрезал путы на ногах, поднялся, пошатываясь, потом снова рухнул на колени, сгрёб деньги, огляделся. Белинский лежал, отвернувшись к стене, и не шевелился, возле его головы расплывалась тёмно-красная лужица. Остальные трое офицеров были живы — Ладыгин стонал, из раны возле виска сочилась кровь, Яхонтов каким-то образом вытащил руки из-за спины и вцепился зубами в верёвки на кистях, Трубецкой катался по полу, его спеленали так, что он превратился в мумию. Из его рта торчал кусок ткани.

— Чего смотришь? — Ладыгин сплюнул, — развяжи нас.

Гижицкий сделал к нему шаг, потом ещё один.

— Гнида, — раздался голос Трубецкого, тот наконец избавился от кляпа, — продал нас? Давай, сволочь, я тебя потом всё равно убью.

Ладыгин досадливо поморщился, по глазам было видно, что он с Трубецким согласен, вот только не хотел говорить этого раньше времени. Гижицкий остановился.

— Они мне угрожали, — сказал он.

— Хорошо, — голос Ладыгина звучал мягко, — ты нас развяжи, и поговорим об этом

— Да что с ним говорить, — не унимался Трубецкой, — кончать эту сволочь надо. Эх, дай мне только распутаться, я тебя на куски резать буду.

— Ну зачем на куски, — Гижицкий сделал ещё один шаг, постепенно приближаясь к Ладыгину, — я ведь торговался, чтобы никто не пострадал. Им нужны были только бумаги, уверен, с князем всё в порядке.

Будь Ладыгин свободен, он бы справился, и даже связанным он попытался ногами достать Гижицкого, но тот перепрыгнул, навис над подполковником и всадил ему нож в горло. Кровь брызнула прямо на предателя, но Гижицкому было уже всё равно. Он подобрал с пола браунинг, и два раза выстрелил в ползущего на четвереньках Яхонтова, пули разнесли тому череп, тело рухнуло на пол. Трубецкой уже не пытался кататься, лежал на спине, глядя на Гижицкого.

— Давай, — тихо и твёрдо сказал он, — надеюсь, ты сдохнешь, как собака.

И даже голову не стал отворачивать, когда кинжал пробил ему глаз. Гижицкий поднялся с колена, пошатываясь, подошёл к Белинскому, и ударил в шею. Потом посмотрел на левую руку — в ней были зажаты деньги, перепачканные кровью. Капитан засунул их в карман, бросил нож на пол, пятясь задом, вышел на крыльцо, вдохнул ночной воздух.

Выдохнуть не смог, что-то острое и холодное вошло ему под рёбра, достав до сердца, китаец со шрамом довольно ощерился, обшарил у трупа карманы, достал две пачки банкнот, и убежал.

Спустя долгих десять минут, тело поручика Белинского дрогнуло. Боль в шее и плече заставила его сознание вспыхнуть. Он был жив — лезвие не задело артерии, пройдя через мягкие ткани. Белинский сумел высвободить левую руку, трясущимися пальцами вырвал изо рта окровавленный кляп, кое-как сел, привалившись к стене. Три тела лежали в гостиной — Ладыгин, Яхонтов и Трубецкой. Белинский, тратя последние силы, дополз до каждого, проверил пульс, все они были мертвы, потом вылез на крыльцо, там лежало тело Гижицкого. Что произошло, он совершенно не помнил, но сквозь пелену, окутывавшую сознание, слышал, что говорили по-русски, значит, предатель был из своих. Да, определённо. Курьер из Петрограда, тот самый молоденький подпоручик, который явился ни с того ни с сего, с какой-то дурацкой историей про газету и вора, и который исчез очень вовремя. Получается, он все высмотрел, все узнал и подал знак своим подлым сообщникам. И теперь князь в руках красных, документы украдены, а его друзья мертвы.