Андрей Никонов – Личное дело (страница 35)

— Ты чего здесь делаешь? — женщина достала из портсигара папиросу, вставила в длинный мундштук, один из её телохранителей зажёг спичку.

— Вас встречаю, Чалый велел.

— Почему сам не подошёл?

— Не знаю, не сказал.

— Хромой на месте?

— Сидит в клетке связанный.

— А фраер?

— Тоже в клетке заперт.

— Били его?

— Нет, как вы приказали, пальцем никто не тронул.

— Хорошо, я сама им займусь, — злобно ухмыльнулась женщина, — машину отгони.

Она пропустила одного из своих людей вперёд, и зашагала по тропинке. Ким послушно залез в автомобиль, чадивший бензиновой гарью, и поставил метрах в тридцати от навеса, там посреди деревьев сделали мощёную площадку, куда заезжали повозки, а потом быстро зашагал к дому, где ещё недавно держали пленных. Его хозяйку ждал сюрприз.

Манька и телохранители шли гуськом, от тумана остались клочья, и вокруг проступали очертания ландшафта — пруд с птицами, большая клетка с настоящим диким медведем, стоящая на холмике, скамьи, расставленные возле вольеров с павлинами, которые начали орать при виде гостей, и загородка, за которой паслись пятнистые олени. Женщина торопилась, она чуть было не наступала на пятки охранника, била его кулаком по спине, тот извинялся и шагал быстрее, поэтому оба не заметили, что второй охранник остановился.

Ким похлопал его по плечу, и когда тот развернулся, приложил палец к губам.

— Чего? — тихо спросил охранник.

Кореец вместо ответа показал на землю, где валялся червонец.

— Ух ты, потерял кто-то, — охранник ухмыльнулся, наклонился, Ким быстро ударил его несколько раз ножом в шею, за ноги оттащил с тропинки, и оставил лежать истекающим кровью.

Подойдя к крыльцу, остроносая завертела головой, закурила ещё одну папиросу.

— Где Пронька?

— Осматривается, наверное, — прогудел первый охранник, он был ростом под два метра, и с очень длинными руками, — бошки нет, вот и попёрся шляться. Эй, Проньку не видал?

Ким покачал головой, развёл руками.

— Вот сволочь, — проворчала женщина, — а остальные где?

— Внутри.

— Так позови.

Ким не тронулся с места.

— Чего стоишь?

— Велено ждать снаружи, вас встречать, чтобы я не смотрел, что они там делают. Не доверяют они мне.

— Ладно. Сёма, сходи, Чалого позови, да вели чай приготовить, устала.

Здоровяк кивнул, тяжело взобрался по ступеням, скрылся за дверью. Он появился через минуту, растерянный.

— Нет никого, — начал говорить Сёма, и заткнулся.

Перед крыльцом на коленях стояла его хозяйка, Ким держал нож у её горла. Он вздрогнул, видимо, ожидал увидеть совсем не Сёму, но быстро пришёл в себя.

— Руки покажи на вид.

Сёма поглядел на хозяйку, растопырил ладони.

— Георгий Павлович, я их держу, — громко сказал кореец.

Пришлось подождать с минуту, из-за угла дома показался Травин, он нёс на плече Хромого, в свободной руке держа двустволку.

— Надо же, — произнёс молодой человек, подходя поближе, — вовремя предать — это не предать. Эй, Гога Палыч, смотри, твой пацан снова переметнулся. А это кто такой?

Сёма стоял словно в ступоре, глядя то на Кима и Маньку, то на Хромого и его носильщика.

— Это Семён, он из деревни рядом с Николо-Уссурийском, — пояснил кореец, прижимая нож к горлу женщины посильнее, так, что та протестующе замычала, — приезжий, недавно у реченских на побегушках, сильный, но туповатый, платить станете хорошо, ему всё равно, на кого работать. Да, Сёма?

Длиннорукий великан неуверенно кивнул.

— Я тебе поверить должен? — прохрипел Хромой. — Спектакль решил устроить?

Ким вместо ответа резко оттянул голову женщины назад, и вспорол ей горло.

— Теперь поверите? — спросил он.

— Молчит, — Вася Лейман зашёл в комнату, где сидел Гришечкин, — как об стенку горох. Смотрит, падла, в одну точку, и глаза пустые, только плачет, на меня, сам знаешь, женские слёзы нервически действуют. К ней подход нужен, а я нащупать не могу. Может у тебя получится? Ты у нас по дамской части дока.

— Не напоминай, — хмуро сказал Леонид Петрович, сломав карандаш и аккуратно положив получившиеся половинки в стакан к десятку таких же. — Совсем молчит?

— Как рыба. Может, Фёдора послать к ней?

— А его зачем?

— Он, так сказать, от чувств к нашей свидетельнице дышит неровно, вот и найдёт с ней общий язык.

— А, — Гришечкин махнул рукой, — делай что хочешь. Следователь Бубенец сказал, что мы зря время только теряем, если ей этот Ляпис и вправду угрожал, то теперь уже не сможет, а если врёт, то оговаривает гражданка Маневич, получается, мёртвого человека, которому и так ничего не повредит. И знаешь, логика в его словах есть, у нас ограбление на рынке не раскрыто, Хромого найти не можем, речинские вчера магазин сожгли, а свидетели в несознанку играют, голова от всего этого кругом идёт, так что сажай к ней фотографа, пусть чем угодно занимаются, лишь бы протокол заполнили.

Фёдор только отпечатал фотокарточки, сделанные во дворе дома на углу Пекинской и Китайской, когда Лейман огорошил его новым поручением.

— Не пойду, — попытался сопротивляться Туляк, — я опыта не имею вовсе, что скажу?

— Вот и наберёшься, — Вася взял карточки, разложил на столе, пытаясь воспроизвести двор, — да не тушуйся ты, паря, все мы с чего-то начинали, у тебя вон глаз цепкий, смотри, если детали важные, ты их в центр кадра ставишь, значит, голова на месте. Сейчас на Маневич потренируешься, а вечерком на соседе своём, он на нас обижен, наверное, разговаривать не захочет, а ты всё же переломи, заставь. Ну давай, иди к своей распрекрасной.

— Ничего она не моя, — пробормотал агент-фотограф.

В Феде боролись два чувства — желание увидеть Веру, и нежелание выглядеть влюблённым чудаком в глазах товарищей. Лейман чуть ли не за шкирку дотащил его до комнаты, где сидела певичка, втолкнул внутрь, да ещё и дверь на ключ закрыл. Туляк бочком прошёл к столу, сел на краешек стула, потом подумал, что выглядит, наверное, смешно, уселся поосновательнее, пододвинул к себе стопку бумаги и карандаш, откашлялся в кулак.

— Я — агент третьего разряда Фёдор Туляк, — представился он, и тут же подумал, что ляпнул про разряд зря, теперь Вера подумает, что он тут фигура совсем незначительная, — что имеете показать по данному делу?

Маневич подняла заплаканные глаза, посмотрела на Федю, парень выглядел в своих попытках быть важным так забавно, что женщина не выдержала и сквозь слёзы рассмеялась. Всё напряжение последних дней, немного снятое походом в театр, но вновь накатившее, хлынуло наружу через этот смех, Вера хохотала так, что не могла остановиться, живот заболел, щёки сводило, а она смеялась и смеялась, размазывая слёзы по лицу вместе с тушью и помадой, Федя сначала жутко стушевался, но потом не выдержал, улыбнулся, и не в силах сдержаться, захохотал в унисон. Лейман, стоя за дверью, покачал головой, пробормотал что-то про сумасшедших, и ушёл.

Отсмеявшись, Вера закрыла лицо руками.

— Простите, — сказала она, — это от нервов.

— Да и вы меня, — Фёдор почувствовал себя свободнее, — на самом деле, меня прислали, потому что мы с Сергеем соседи, в одной квартире живём, комнаты напротив. Здесь, рядом совсем, на Комаровской. Я его всего несколько дней знаю, думал, обычный пролетарий, а он, оказывается, по ресторанам ходит да гостиницам. Вы не подумайте, плохого ничего сказать не могу, у него может секрет есть какой, только мы с ним сегодня поговорили, когда квартиру Ляписа обыскивали, и он сказал, что знакомый ваш, и что заботится. Если бы Лейман конторщика в «Версале» не расспросил, то они, то есть мы, вас бы не нашли, потому как я Сергею обещал молчать.

— А что он ещё говорил? — спросила Вера.

— Про Ляписа, что тот вам угрожал. Это правда.

Маневич подумала, и кивнула.

— Можете его описать, вдруг про разных людей говорим?

— Невысокий, щуплый, но с животиком, волосы тёмные, — перечислила женщина, — я больше не запомнила ничего. Ах да, следы от оспы у него на лице, на щеках и вот здесь на лбу.

— Точно он, — выдохнул Фёдор, — значит, угрожал. А почему?

Вера ответить не успела, дверь отворилась, и вошёл субинспектор Берсеньев в сопровождении скуластого, с острым носом и карими глазами, человека.