Андрей Никонов – Личное дело (страница 22)

Травин полез в карман, достал потрёпанное удостоверение личности, полученное ещё в Рогожске, развернул, показал Фёдору, тот внимательно прочитал.

— Невоеннообязанный вследствие контузии. О как тебя, ты вроде здоровым кажешься.

— Это с гражданской, зажило уже за столько лет.

— А я не успел, — огорчённо сказал Федя, — когда революция случилась, мне всего двенадцать было, я японцев здесь успел застать, просился в дальневосточную армию, меня по малолетству не взяли. Когда фильм «Мятеж» смотрю, слёзы наворачиваются, я бы тоже так мог, только не повезло. Гришечкин у нас, это агент первого разряда, он воевал, и многие другие тоже. Ты на каком фронте воевал?

— На западном.

— Да ну! Против поляков?

— Против них тоже.

— Ну и как там было?

— Не люблю об этом говорить.

— Понимаю, — Федя кивнул, — и всё же, завидую.

— И я тебе, — сказал Травин.

— Это чему?

— Фотографируешь. Я вот не умею, покажи, что к чему.

Через полчаса Сергей понял, что просто так он не отвертится. Федя оседлал любимого конька, и на вырезках из журналов и газет доказывал преимущество фотографии на киноплёнке перед всеми остальными. Наконец, Травин потребовал, чтобы фотограф наглядно ему показал, в чём отличие, а не лекцию читал, однако аппараты лежали у Фёдора на работе. Но парень выкрутился, полез за карточками, и начал их раскладывать, попутно поясняя, где, как и на чём они сделаны. К фотографиям Веры Маневич легли и сегодняшние снимки Ляписа. На них переводчик был как живой, в типографии качество подпортят, но не настолько, чтобы его не узнали. Оставалось надеяться, что газета выйдет в лучшем случае к завтрашнему вечеру.

Разговор с Федей затянулся до десяти вечера, парень о работе сперва говорил неохотно, но что касалось фотографий, тут его было не остановить, Травину удалось выяснить, что с делом Ляписа уголовный розыск работу закончил. В доме, где переводчика накачали морфином, провели обыск, и нашли, как сказал Туляк, много интересного, так что временно национальный клуб был закрыт, а его активистов допрашивал следователь. Насчёт Ляписа, которого так и не опознали до сих пор, судмедэксперт дал неопределённое заключение, тот мог сам помереть, а мог — с чьей-то помощью, но начальник Феди сомневался, что виновных найдут. Смерть переводчика мало интересовала агента угро, тот, по мнению парня, помер исключительно по собственному желанию, потому что нормальный советский человек не пойдёт в бордель, и не станет себе вводить непонятно что, а раз этот субъект так поступил, то туда, то есть на кладбище, ему и дорога.

Гораздо больше Федя интересовался Верой Маневич, тут Сергею удалось вызнать, что милицию вызвала не она сама, а соседка, что старший товарищ Туляка, агент первого разряда Леонид Гришечкин сомневается в её искренности, а вот сам Федя точно знает, что женщина не врёт, и что сейчас выясняют, не всплыли ли где похищенные ценности. На этом Туляк спотыкнулся, сообразив, что выбалтывает служебные секреты, и разговор постепенно угас.

Травин вывел Султана на улицу, прошёлся до церкви обновленцев, ещё раз повторил свой с Ляписом маршрут через кладбище, подсвечивая себе путь фонариком, но скорее для порядка — сосед сказал, что здесь всё обыскивали с собакой по кличке Трезор. Кружок национальных танцев был закрыт, извозчиков и автомобилей возле подъезда, погружённого в тишину и темноту, не наблюдалось, бордель на время свою работу прекратил.

Глава 10

Глава 10.

В четверг ранним утром Сергей первый раз столкнулся с потенциальной невестой — на кухне, куда он зашёл с ведром воды и свёртком от уличного разносчика, сидела черноволосая молодая женщина лет двадцати пяти, в красной косынке, холщовых штанах, с неправильными чертами лица, обожжёнными пальцами с чернотой под короткими ногтями, и ела яичницу прямо из сковороды. Аромат поджаренного сала заставил Травина глубоко вздохнуть.

— Хочешь? — незнакомка пододвинула сковороду, там оставалось больше половины, — иногда сготовлю, как на пятерых, а съесть всё не могу. Ты наш новый жилец?

— Да, — Сергей коротко поклонился.

Брюнетка встала, сделала неуклюжий реверанс, придерживая карманы, руки у неё были испачканы въевшейся краской.

— Нюра, — сказала она. — Племянница хозяйки. Тётя Груша говорит, ты мой новый жених, заместо Федьки. Когда свататься придёшь?

— Да хоть сейчас, — Травин развернул свёрток, достал оттуда четыре рогалика, масло и ветчину, пододвинул на середину стола, поскрёб вилкой по сковороде, отдирая белок от металла, — выйдешь за меня? Налетай, мы уже, считай, вместе завтракаем, там и до остального недалеко.

— Сейчас не могу, ЗАГСы с десяти работают, давай лучше завтра, — Нюра налила себе чай из самовара, разрезала рогалик пополам, намазала маслом, уселась напротив Сергея, обхватила кружку двумя руками. — А у тебя правда собака есть?

— Правда. Дрыхнет он, ленивый и прожорливый.

— Лет десять назад здесь, в городе, много собак было, а потом всё меньше и меньше, многие не заводят уже, говорят, дорого, разве что фокстерьеров от крыс держат. Я бы хотела собаку, только ей всё равно внимание нужно, а я работаю с утра до вечера, а потом учусь. Она не злая?

— Он, его зовут Султан, если едой, вот как со мной, поделишься, то быстро подружитесь.

— Как ты умудрился собаку завести?

— Это он меня завёл. Я ехал в поезде из Читы, на станции пса увидел, сторож сказал, что прибился к ним буквально пару дней назад, вышвырнули из вагона, и что здесь его тоже гоняют и пытались пристрелить, потому как жрёт много, а толку никакого. Я ему пирог купил, а когда в вагон вернулся, он за мной, и не отходит, пришлось забрать.

— Можно на него посмотреть?

Сергей кивнул

— Комната открыта, когда я уходил, он под кроватью дрых, но сейчас, наверное, уже на ней лежит.

Нюра отрезала кусок ветчины, взяла ещё один рогалик и вышла. Она отсутствовала несколько минут, важных вещей Травин в комнате не держал, так что молодой человек не особо беспокоился. Он успел выпить чай с бутербродом, и налить себе второй стакан, когда девушка вернулась.

— Хорошая собака, — сказала она, — ладно, женишок, побежала я на работу, увидимся ещё.

Было что-то в лице Нюры такое, что Сергея озадачило, он заглянул к себе в комнату, пёс, как обычно, валялся на одеяле, кое-где виднелись хлебные крошки. Морда у добермана была спокойной, вещи лежали на месте, так что Травин унял паранойю и успокоился.

У Анны Федорчук жизнь была расписана буквально по минутам. Она работала на Дальзаводе маляром и иногда — сварщиком, участвовала в комсактиве, по вечерам училась в Дальневосточном госуниверситете на кафедре сварки у профессора Вологдина. Смена начиналась в семь утра, занятия в университете — в пять вечера, между ними существовал перерыв в два часа, который Нюра посвящала общественным делам, а вечером её ждали учебники. И так шесть дней в неделю. На личную жизнь она отводила себе три часа в воскресенье, исключительно для физического здоровья.

Сегодняшняя встреча взволновала её, но не в том смысле, в каком мог бы это представить Травин. Отец Нюры уже много лет работал в служебном питомнике, сперва дрессировщиком, а сейчас инспектором, так что часть своего детства она провела с собаками. Дрессировщиком не стала, сначала революция и интервенция помешала, потом мать умерла от тифа, и они с отцом, который быстро нашёл себе новую жену, некоторое время не ладили, но собак девушка любила и понимала.

Когда Нюра потянулась к ручке ящика тумбочки, Султан не залаял, не бросился, он приподнял верхнюю губу и тихо зарычал, а стоило ей убрать руку, тут же успокоился и вёл себя дружелюбно. Она села рядом, осторожно погладила, пёс вёл себя спокойно, но не ластился. Шрамов на коже, как это обычно бывает у бездомных, не было, Султан выглядел ухоженным, на вид ему было чуть больше года, почти щенок, здоровый и с хорошо развитыми мускулами. Один в один, как доберманы из местного питомника. Жилец сказал, что подобрал пса между Читой и Владивостоком, и выбросили его из поезда, так что сбежать он мог откуда угодно, но скорее всего, от дрессировщика на железнодорожной станции.

Нюра хотела выкроить время после работы, чтобы посоветоваться с отцом, узнать, не пропадала ли где в милицейском питомнике собака, но в этот день всё шло наперекосяк, сначала кладовщик перепутал краску, и выдал банки не того цвета, потом напарница подвернула ногу, и ей, Нюре, пришлось задержаться после смены, чтобы доделать работу за двоих. Вечером, после университета, не осталось сил даже поесть, она пришла домой, рухнула на кровать, и совершенно забыла о собаке из соседней комнаты. А когда вспомнила, то решила, что есть дела поважнее, и разговор с Федорчуком-старшим вполне подождёт до удобного случая.

Травину до полудня заняться было, по сути, нечем, дворницкая смена начиналась только в пятницу. Маневич валялась на диване в номере «Версаля», читая какую-то книгу, никто её не убил и даже не потревожил, кроме уборщицы-кореянки, которая вчера под ночь вылизала номер, не оставив ни пылинки. Даже обивку дивана почистила и ковры, начисто убрав пятна, так что теперь тем, кто решит найти в комнатах улики, ничего не обломится. То, что местное отделение ОГПУ не заявилось сюда с обыском, говорило о том, что секретность в делах опергруппы была поставлена как надо. Только это не спасло ни её начальника Петрова, ни остальных агентов. И Лену Кольцову не спасло.