Андрей Никонов – Беглец (страница 3)

Поскольку беда одна не приходит, вместе с Грунис в здании Псковского почтамта поселилась комиссия по чистке, сотрудников вызывали одного за другим, выпытывая политические взгляды и происхождение. Циммермана вызывали на комиссию в пятницу и вернули на рабочее место «с предостережением». Семен Карлович до конца рабочего дня сидел тихий, пил несладкий чай с ложечки и на вопросы отвечал односложно. Только под вечер его прорвало.

– Всю подноготную вытащили, – пожаловался он Травину, уже надевая пальто. – Ты представляешь, припомнили мне коллежского регистратора, что я в самом конце шестнадцатого получил. Пообещали наблюдать и, если не проявлю революционную сознательность, вычистить к чертовой матери, хотя в чертей они верить отказываются. А как я ее еще больше проявлю? Газету «Набат» выписываю, заем покупаю, в демонстрации – завсегда первый ряд, церковь нашу лютеранскую десятой дорогой обхожу. Да, из мещан, но ведь это не преступление.

– Так ведь оставили. В коммунхозе на прошлой неделе пятерых вычистили, – Сергей попридержал перед Циммерманом дверь, – и в суде двоих. Ты, Семен, не волнуйся, будут цепляться, я за тебя заступлюсь, если самого не выгонят.

– Тебя-то за что, вон, и происхождения правильного, и красноармеец бывший, – заместитель начальника почты грустно покачал головой, – и уходишь на новое место, аж в бывшую столицу. Ладно, куплю еще крестьянский заем на треть зарплаты, авось учтут.

Самого Травина вызвали аккурат на вторник, комиссия по чистке сидела в комнате учетчиков и начальство оставила напоследок. Сергей не торопился, сначала он помогал Грунис разобраться с доставкой отправлений в Хилово – там регулярно пропадали посылки и журналы, потом выяснял у Абзякиной, где новенькая почтальонша, проработавшая неделю и не вышедшая на работу, и только часа через два поднялся на второй этаж. За двумя конторскими столами теснились трое членов комиссии, перетасовывая личные дела работников, а четвертая, машинистка, изо всех сил била пальцами по клавишам «Ундервуда».

– Проходи, Сергей Олегович, – секретарь комиссии Мосин крепко пожал Травину руку, – мы тебя раньше обеда и не ждали, но так даже лучше, раньше начнем, раньше закончим. Вид у тебя, дорогой товарищ, усталый, что, текучка заела?

– Да ты сам знаешь, Петр Петрович, что у нас творится. Слабо контролируемый бардак.

– Это ты хорошо сказал, – Мосин хохотнул, – ладно, товарищи, давайте быстро рассмотрим вот товарища Травина и отпустим его дальше трудиться на ниве, так сказать, писем и газет, поскольку его все равно переводят в Ленинград на ответственную должность. Маша, все распечатала?

– Секундочку, – отмахнулась машинистка, переводя каретку, – пол-листа еще.

– Ну хорошо. Давайте начнем, есть у кого-нибудь вопросы к товарищу Травину?

Остальные двое членов комиссии переглянулись. Промыслов из окружного комитета партии ничего не сказал, он Сергея едва знал, но тоже воевал в Гражданскую, только не на Карельском фронте, а гораздо южнее, на Туркестанском, и на значок Честного воина смотрел с уважением. Ида Фельцман из рабоче-крестьянской инспекции побарабанила по столешнице желтыми от папиросного дыма костяшками пальцев.

– Ну что тут сказать, товарищ характеризуется положительно, – недовольно сказала она. – Вы же понимаете, Сергей Олегович, наш разговор здесь – чистая формальность. И тем не менее есть некоторые сомнения относительно вашей личной жизни. Вы ведь не женаты?

– Пока нет.

– А отношения поддерживаете с дамами, простите, не лучшего происхождения и образа жизни. Вот, к примеру, ваша бывшая пассия, Лапина, она из бывших, опять же, дворян, а другая дама сердца, Черницкая, за границу уехала после того, как ее уволили из горбольницы, да что там уволили, вычистили с треском. Московская же ваша спутница жизни при живом муже и малолетнем ребенке сюда прискакала за вами, а это просто возмутительно.

– Во-первых, мы расстались, а во-вторых, в следующий раз, – пообещал Травин, – я вступлю в отношения с женщиной исключительно пролетарского происхождения и создам крепкую советскую семью.

– Все шутите? – Фельцман нахмурилась, заметные усики над верхней губой неодобрительно дрогнули. – Вы, Сергей Олегович, руководитель передового коллектива, который выполняет важнейшую социалистическую миссию, доносит информацию до трудящихся. Вам нужно быть примером во всем.

Сама Фельцман была происхождения более чем сомнительного, ее отец держал до революции скотобойню в Завеличье, а потом исчез вместе с эстонскими оккупационными войсками, но Травин спорить и обострять отношения не стал, иначе разговор затянулся бы надолго.

– Буду, – твердо сказал он.

Промыслов, было напрягшийся, с облегчением выдохнул, а Мосин одобрительно кивнул.

– Вот и славно, ну что, Маша, готово?

Маша тоже кивнула, только раздраженно выдернула лист из машинки. Вдруг в дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в створе появился человек в сером пальто и сапогах. На Травина он даже не посмотрел, хотя они были хорошо знакомы – человека звали Гриша Гуслин, и он работал уполномоченным в особом отделе Псковского полпредства ГПУ.

– Товарищ Мосин? – спросил Гуслин.

– Я.

– Вам пакет. Распишитесь и немедленно ознакомьтесь.

– Обождите, мы только товарища отпустим, – недовольно скривился Мосин.

Но тут же передумал, когда под нос секретарю комиссии ткнули красную книжицу, схватил ручку, разбрызгивая чернила, поставил автограф и разорвал пакет. Гуслин не стал дожидаться, пока Мосин одолеет содержимое, и тут же вышел. Травину он незаметно подмигнул. Секретарю комиссии потребовалось несколько минут, чтобы изучить машинописный лист, он водил пальцем по строчкам и шевелил губами. Фельцман не выдержала, отобрала у Мосина послание и быстро прочитала.

– Это вас напрямую касается, товарищ Травин, – сказала она, в голосе женщины сквозило торжество, – вот, ознакомьтесь сами. Что скажете?

Текст, который ему тыкала в нос представитель Рабкрина, Сергей уже видел. Два года назад начальник Московского управления уголовного розыска Емельянов показал ему рукописный вариант, теперь же его перепечатали на машинке. Травин усмехнулся, и зачитал вслух.

«Копия.

Архив НКВД, дело номер (зачеркнуто).

Заявление.

Довожу до твоего сведения, что агент угро Травин Сергей Олегович есть недобитая контра, обманом проникшая в органы. Сволочь эта беляцкая происхождение имеет самое что ни на есть эксплуататорское. Отец его, купец первой гильдии Олег Травин, держал в Выборге завод и рабочих угнетал, а как социалистическая революция победила, драпанул в Америку.

В 1919 году этот Травин воевал на стороне белофиннов в нашей Советской Карелии и только из-за уничтожения документов смог избежать справедливого наказания. После войны эта контрреволюционная гнида обманным путем проникла в ряды доблестной рабоче-крестьянской милиции и до сих пор скрывает свою гнилую сущность, маскируясь под честного агента угро. Прошу разобраться и вывести на чистую воду.

Агент 3-го разряда Иосиф Соломонович Беленький».

– Что скажете? – повторила Фельцман, довольно улыбаясь.

– Кляуза, – твердо ответил Травин, – причем старая. Беленький это в марте двадцать седьмого написал, товарищ Емельянов, начальник московского угро, сделал запрос товарищу Гюллингу, и тот письменно подтвердил, на чьей стороне я воевал. Вы, товарищ Фельцман, тоже можете Эдуарда Александровича запросить, уверен, он меня еще помнит.

Кривая улыбка исчезла с лица Иды Фельцман. Гюллинг был председателем Совнаркома Автономной Карельской ССР, и его слово весило достаточно много. Гораздо больше, чем слово бывшего агента третьего разряда.

– Просто так наши органы такое письмо бы не прислали, – сказала она раздраженно, – мы обязаны все проверить.

– Конечно, проверим, – поспешно заверил Мосин, – поскольку товарищу Травину осталось работать туточки неделю, а точнее даже, так сказать, меньше, мы перешлем по инстанциям. А вы, Сергей Олегович, пока будьте свободны.

Руки он Травину не подал, стыдливо опустил глаза. Промыслов не испугался, крепко стиснул ладонь, громко сказал, что партия разберется с кляузами. В коридоре Сергей столкнулся с Грунис, бывший полковой комиссар смотрела в окно, вертя в пальцах незажженную папиросу, слова Промыслова она через открытую дверь услышала, ударила кулаком по подоконнику.

– Анонимка?

– Да какая там анонимка, – Сергей уселся на выкрашенную белой краской доску, прислонился спиной к подтаявшему стеклу, – был у нас в московском угро фотограф Беленький, вроде и не цапались с ним, а он взял и донос на меня написал, мол, из эксплуататоров и на стороне беляков воевал. Про беляков чушь, а остальное не проверить никак, губерния-то Выборгская сейчас под финнами, все книги приходские там.

– Вот сволочь, – Грунис смяла папиросу в кулаке, сунула в карман. – Я это так не оставлю, на окркоме вопрос подниму, нельзя, чтобы всякие прощелыги на честного товарища грязь лили. А ты куда смотрел, Коля? Почему партия не вступилась?

– Да ты, Лидия Тимофеевна, шашкой-то не маши, – Промыслов, который тоже вышел в коридор, остановился возле них, – чай не Гражданская на дворе. Разберемся, у меня вот тоже душа не лежит огульно обвинять. Да и Сергей Олегович, смотри, держится спокойно, значит, биография чистая. Но я бы на твоем месте, товарищ Травин, в органы-то обратился и потребовал. От них письмишко пришло, может, уже порешили все, а мы тут пар выпускаем.