Андрей Никонов – Артист (страница 31)

Глава 15

Местный егерь встретил Сергея и Горянского на набережной Подкумка в самом конце колонии Бетания, там, где начинались поля совхоза «Константиновский». До места охотники доехали на двухколёсной бричке, извозчик стряс с них полтора рубля и всю дорогу бурчал, что нынче народ мелкий пошёл, а вот раньше баре гроши не считали. Но от своих обязанностей кучер не отлынивал, он аккуратно сгрузил вещи и даже помог Горянскому вылезти из экипажа. Военный за неделю стал хромать значительно меньше, но всё равно было заметно, что резкие движения доставляют ему неудобство.

Возле деревянной пристани на мелких волнах болталась четырёхвесельная шлюпка с привязанным к корме тузиком. В маленьком судёнышке сидела собака, были сложены мешки и три ружейных чехла, туда же Травин отнёс и их сумки. Егеря звали Фома, ему было далеко за шестьдесят, невысокого роста и тощего телосложения, с блеклыми глазами и редкими седыми волосами, но двигался он бодро и уверенно. Когда погрузились в лодку, мужчина закашлялся, прикладывая к губам платок.

– Простудился нынче, – сказал он, – вы уж звиняйте, только в ночь я не выдюжу.

– Как так? – изумился Горянский.

– Если захотите остаться, так сынишка мой подойдёт к сумеркам, а нет так все вместе вернёмся. Тут самая охота-то под темень, кулик, он ждёт, когда всё утихнет, а потом раз, и выпорхнет. Тут-то мы его и жахнем, но если захотите поутричать, и навес, и одеяла я с собой взял. Вы, господин хороший, раньше-то на птицу ходили?

– Доводилось, – ответил Сергей.

– Вот и хорошо. С Анатолем Палычем-то мы хорошо по этим делам знакомы, да? Уж ходили тута года три назад, токмо около Змейки, там птица богато водилась и лиса, а теперича камень рубят, всех животинок распугали. Ну да жизнь-то кипит, как в газетах пишут, новые высоты берём, опять же рабочему классу прибыток. Пожалте, господа-товарищи, на вёсла.

Горянский сразу понял, что с Сергеем ему не тягаться, только мешать, и отложил свою пару вёсел, Травин не возражал, ему ритмичные движения плечевым поясом, с опорой на ноги и пресс, были только в охотку. Вода за кормой шлюпки бурлила, канат, тянущий тузика, натянулся, егерь довольно улыбался, подставляя морщинистое лицо свежему речному ветру.

– На рыбалку бы сюда, – выдохнул Сергей, перенося вёсла к носу лодки, – ох небось сейчас щука идёт хорошо.

– А то, – подтвердил Фома, – стало быть, неводом идёт в аршин. А уж если со снастью, то на сома, в этой-то стороне их немного да мелкие, а вот за Ессентуками, там прямо зверь, пуда на четыре бывает, вот такой.

И он развёл руки как можно шире.

– Тута мелочи полно, усачи там, пескарики да окуньки, – продолжал он, – раньше баре были охочи до этого дела, нам-то, мужику, на прокорм недосуг сидеть, невод поставил, глядишь, и есть чем пузо набить, а господам этот подавай, как энто они называли, плезир. Чтобы, значит, сесть на месте и поразмышлять о возвышенном, ну там о бабах всяких в кружевах и прочем. Али заберутся в лодку и плывут, а вёсла в воду и мечтают. Тьху, бездельники.

– Да мы тоже такие, – Горянский улыбнулся, – чай не на прокорм бекасов едем бить.

– Тут дело другое, – не согласился егерь, – охота – занятие соревновательное. Рыба что, дура, крючок увидит и знай кидается, а птица дело тонкое, она к себе абы как не подпустит, сноровка нужна. Лиса опять же, хитрая, зараза, её выследить надо, загнать, она же, тварь такая божья, улизнуть норовит. Ну а коли секач, там уж кто кого.

– Попадаются тут кабаны? – спросил Травин.

– А то ж. Сейчас самое время для них, чтобы, значит, пожрать. Урожай-то созрел, вот они по полям и носятся, жир нагуливают. Я, если что, патроны-то снарядил резанкой, но и вы, товарищи дорогие, сторожитесь. Правой руки держись, сейчас в разлив зайдём, дальше приток будет, как пашни закончатся, там и остановимся. Видишь гору? Лысой кличут, ежели тут пусто будет, то вот возле неё, со стороны заката, и пройдёмся по болотцам. Справа-то посёлок Подкумок, там колонисты кузню поставили и всю живность распугали, а тут места нелюдимые, разве что вон вдалеке ферма, немчура хозяйствует, так кабаны возле неё вертятся, свиней чуют. Но их там же и отстреливают, вблизи лучше не ходить, вдруг за секача примут.

– Я эту ферму вроде видел, – сказал Сергей, – с горы когда смотрел. Там здание такое, с колоннами, явно барское, и аллея к нему ведёт, а вокруг домишки понастроены.

– Оно самое. Бывшая усадьба помещиков Арешевых, они там аж до революции коняшек разводили, а как, значитца, всё это произошло, вместе с белыми и уехали, ну а немчура, видишь, себе этот кусок отхватила. Был я там у них, чистота, значитца, и порядок, аж выть хочется, хуже, чем в колонии этой, правда, дерьмом пахнет, но куда без этого, скотина в сортир не ходит, известное дело.

Первым, что почувствовала Малиновская, когда очнулась, был запах навоза. Голова противно ныла, она ощупала затылок и обнаружила шишку. Вокруг было темно, хоть глаз выколи, Варя встала на колени, ощупала пол. Он был земляной. Поднявшись, женщина сделала несколько осторожных шагов, обо что-то споткнулась и упала, больно ударившись коленом. Раздался вскрик.

– Кто здесь?

– Варвара Степановна, это вы?

– Зоя?

– Да. Где мы?

– Пока не знаю, – Малиновская поднялась, вытянула руки вперёд.

Через несколько шагов пальцы уткнулись в камень, она ощупала преграду и щели между блоками. Не отрывая ладоней от стены, она шажками пошла влево, уткнулась в угол, повернула на девяносто градусов. Ещё через десять приставных шагов левая кисть упёрлась в прут. Металлический. Варя схватила его, провела рукой – толщина прутьев была примерно с палец, они шли горизонтально и вертикально так, что между ними можно было свободно просунуть кулак. Малиновская ухватилась правой рукой за вертикальный прут, вытянула левую. Примерно в метре от стены прутья крепились к стальному каркасу, видимо, это была дверь. Металл пах ржавчиной. Варя двигалась увереннее и промерила камеру шагами – пять полных вдоль и почти столько же поперёк. Кроме неё и Зои, внутри никого не было. Что творилось снаружи, она не знала и очень боялась узнать.

Когда в машине на них наставили пистолеты, женщина попыталась вытащить из ридикюля револьвер, тот, что оставил ей Травин, но мешала Зоя, локоть упёрся ей в бок, а потом дверь с её стороны распахнули, и грубые руки вытащили Малиновскую наружу. Там сумку отобрали, её обыскали, нашли карманный «вальтер», Варе заломили руку и накинули на голову мешок, от которого пахло нечистотами и гнилой картошкой. Мешок был большой, от макушки до талии, сверху его обмотали верёвкой, а потом бросили Малиновскую на какую-то телегу. Одна соломинка пролезла сквозь прореху в мешке и больно уколола её возле глаза. Рядом швырнули ещё одно тело, кто-то упёрся в Варю ногой.

– Не двигайся, егоза, – посоветовал незнакомец, – а то придушу.

Малиновская ему поверила и даже дыхание затаила. Она слышала, как Генрих разговаривает с кем-то по-немецки, половина слов потерялась, но женщина разобрала «вокзал», «поезд» и «не забудь сообщить». Рядом, в соседнем мешке, всхлипывала Зоя. Малиновская попробовала подползти к ней поближе, но похититель грубо пихнул её ногой.

Всё это напомнило Варе двадцатый год, когда их поезд под Ейском захватили красные. Женщин и детей вытаскивали из вагонов, вязали чем получится и бросали на телеги, мужчин и тех, кто пытался сопротивляться, стреляли на месте, особенно зверствовала молодая женщина в кожанке и с красным бантом. Эту женщину Малиновская потом встречала в Москве на приемах в наркомате по военным и морским делам, её звали Фрума Хайкина, она была женой комдива Щорса. Каждый раз, видя бывшую комиссаршу, Варя вспоминала жену капитана Селиванова, которую выволокли и ткнули штыком в живот, она осела на землю, прижимая ладони к красному пятну на платье, потом Хайкина выстрелила ей в голову, совсем не из жалости. И теперь это воспоминание снова яркой картинкой всплыло в мозгу, накладываясь на происходящее. Малиновская закричала, задёргалась, потом что-то обрушилось на голову, и она отключилась.

Зоя сознания не теряла и помнила немного больше. Их долго везли по каким-то рытвинам, телегу сильно раскачивало, но потом дорога стала ровной. Через мешковину она ничего рассмотреть не смогла, только увидела пробивающийся через нити свет. Потом женщин занесли куда-то вниз и сбросили на пол. Мешок с Зои сняли, и приказали сидеть тихо.

– Это тот, кто сидел с водителем, – сказала она, – и с ним ещё двое мужчин. Они нас развязали, а потом поднялись по лестнице наверх. Мы в клетке.

Малиновская досадливо вздохнула. Она тут бродила с риском для жизни, осматривала каземат, а Зоя, оказывается, всё знала.

– И давно мы здесь?

– Не знаю, – Зоя заплакала, – наверное, очень давно. Я хочу пить и в уборную.

– Тоже бы не отказалась, – Варя дотронулась до лица девушки, погладила по щеке, – успокойся. Я ведь не какая-то простушка, а знаменитая артистка, как только поймут, что я пропала, тут же начнут искать с милицией. А ещё мой муж, как только узнает, пригонит сюда целую армию, он большой военачальник, командир дивизии. Эти бандиты сильно просчитались, схватив нас. Но смотри, никому ни слова, делай всё, что они говорят.

– Всё? – Зоя разрыдалась ещё сильнее.