Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 90)

– Не терять из виду колонну! – крикнул я, садясь в кабину.

Туман оседает, лучи солнца прорываются сквозь тонкие облака, а трава причудливо искрится росою. Мы едем строго на север.

Как-то сразу, вдруг тишина прорвалась дробными звуками пулемета. Ему ответила частая трескотня автоматных очередей. Что это? Откуда? Уж не группа ли с хутора? Впереди, на значительном удалении, мелькнули какие-то тени. Из кузова машины солдаты стали бить в том направлении из автоматов, пулемета и карабинов. Накопившееся нервное напряжение разряжали они теперь в потоке пуль из своего личного оружия. Стрельба перекинулась по колонне, и я думаю, что в хвосте даже не знали, куда и по ком стреляют. Потом говорили, что первым открыл огонь якобы главный писарь полка старшина Скворцов, увидевший, как несколько финнов подбирались к штабному автобусу. Но так ли все это было – неизвестно. Со Скворцовым я на эту тему не говорил.

Вторично переезжаем по мосту реку Косен-йоки, и, судя по всему, уже должны быть где-то недалеко от места, определенного нам для района боевых порядков полка. В сопровождении нового начальника разведки второго дивизиона лейтенанта Мишки Ветрова и группы автоматчиков отправляемся в поисковый рейд. Приказ командира полка ясен: «выяснить обстановку». Прошли на восток от дороги километра два и увидели, как из головного дозора навстречу нам бегут двое.

– Товарищ лейтенант, танки там и люди! – кричит издали Ярцев.

– Какие танки? – спрашиваю я. – Что за люди?

– Должно, наши, – отвечает возбужденный Ярцев.

– Знать нужно точно, – говорит Ветров, – что такое: «должно, наши»?

– СУ-76 это, товарищ лейтенант, – уточняет Вогасюк, – и люди, однако, котовские.

– Тогда пошли! – говорю я.

Подходим к лощине среди леса, неширокой с покатыми склонами, поросшими густой и сочной травою. Посреди лощины течет извилистая и неглубокая Сумма-йоки. Лощина забита самоходками. На противоположном берегу я вижу лишь одну машину, вскарабкавшуюся вверх по склону. Толпятся и люди в черных комбинезонах и кожаных шлемофонах. Среди них я вижу подполковника Котова – он отдает какие-то распоряжения. Тотчас танкисты стали рубить лес и ладить из бревен переправу через водную преграду.

Я подхожу и докладываю. Котов смотрит на часы и говорит мне:

– Давай, лейтенант, передай Шаблию: минут через сорок там, с фронта, начнут артподготовку. Я получил приказ по радио.

И Котов пошел на переправу.

– Как это вы вперед нас проскочили? – спрашиваю я у танкиста.

– А напрямки шли, – отвечает, – углы срезали.

Вернувшись, я доложил обстановку командиру полка и передал ему сообщение Котова. Майор Шаблий отдает приказ: дивизионам разворачиваться и занимать огневые позиции.

– Буссоль основного направления, – командует Шаблий, – двадцать ноль-ноль. Огонь готовить по площади со скользящим графиком.

Люди работают в лихорадочном темпе. Кое-где пришлось свалить несколько деревьев, чтобы расчистить сектор обстрела и исключить возможность задевания собственными минами за стволы деревьев.

– Не слишком ли много шуму, – говорит парторг Князев, моргая своими маленькими близорукими глазками, – мы ведь все-таки за линией фронта. Об этом не следует забывать.

– Так мы и не забываем, – смеется Шаблий, – пусть финны думают, что нас тут целая армия. Что мы их не боимся. И пусть у них будет побольше паники.

– Но нельзя же пренебрегать и печальным опытом, – не унимается парторг, глядя сквозь толстые стекла своих очков, – был же случай, когда под Псковом, при майоре Тивзадзе, полк разбомбили.

– Преступная халатность и боевой риск – не одно и то же, капитан. Вон слышишь, началось! Иди к людям, воодушевляй их на победу!

Ухо улавливает отдаленный гул начавшейся с фронта артиллерийской подготовки. И, как ответный сигнал с нашей стороны, услышали мы зверский рев могучих моторов котовских самоходок. Последовала команда «огонь!» и нашим дивизионам. Около шестидесяти стволов обоих наших полков обрушили свои снаряды и мины на тылы укрепленного узла финнов в районе населенного пункта Суммы. Батареи утюжат пространство по скользящему графику: влево-вправо-влево, вперед-назад, вперед-назад. Даже если предположить, что в том самом районе, который подвергается нашему налету, нет никаких значимых объектов или целей, то и в этом случае наш огонь не бесполезен – он создавал панику и служил средством не столько физического, а, скорее, психического воздействия. Линия Маннергейма не рассчитана на круговую оборону. И сам факт появления в тылу этой линии мощной артиллерийской группы уже способен вызвать деморализующее состояние в частях противника. У финнов нет ни батарей, ни стволов, обращенных теперь в нашу сторону. Нет у них и авиации. Финнами овладела такая паника, что части, штурмовавшие опорный пункт Суммы с фронта, прорвали передний край обороны и ворвались в его глубину без особого труда и потерь.

Не успели стихнуть выстрелы, как пришел приказ обоим полкам: немедленно возвращаться на прежнее направление, на Приморское шоссе.

– Людей кормить будем у Роккало, – говорит Шаблий, – всё вместе – и завтрак, и обед. Теперь нет времени. Парторгов и комсоргов прошу объяснить людям ситуацию.

Подходит начальник штаба второго дивизиона капитан Курилов, голова забинтована грязной повязкой. Курилов докладывает:

– В шестой батарее разорвало миномет в результате двойного заряжания. Расчет погиб, все пять человек. Убит старший на батарее лейтенант Евсеев. Второй миномет с двумя минами в стволе на огневой.

– Какое решение приняли? – спрашивает командир полка.

– Старшим офицером на батарее назначен Бовичев, младший лейтенант.

– Не возражаю, – говорит Шаблий, – а что с неразорвавшимся минометом собираетесь делать?

– Бовичев разряжает. Говорит: ему это не впервой.

– Что же, он один разряжает?

– Нет. На батарее есть солдат, здоровенный такой – казах Дегембаев, из заключенных.

– Знаю, – резко бросил Шаблий.

– Дегембаев один ствол подымает. А у него еще приятель-земляк Шандубаев, маленький такой, юркий и мусульманин ревностный. Как начали разряжать, он молитву читал. Я уходил – так первая мина вышла.

– На одной батарее в два орудия двойное заряжание. Они что, с ума все там посходили?!

– Так ведь команда была: «беглым». В азарт вошли, не заметили, что выстрела не было.

– Нужно, чтобы наводчик и заряжающий непрестанно следили за выстрелами. Объясните это людям. Слушай, – обратился командир полка к начальнику штаба, – необходим приказ по полку, и пусть у Романова его техники думают: как вести борьбу с двойным заряжанием.

– Товарищ майор, – запинаясь и еле подбирая слова, говорит Курилов, – у нас еще одно ЧП. Убит КВУ пятой батареи младший лейтенант Герасимов. И убит-то своими же. Наповал убит.

– Герасимов? – переспрашивает Шаблий. – Из недавнего пополнения. Молодой, совсем парнишка. Как это было?

– Они, товарищ майор, три дня назад на складах в Инонкюле добыли себе финские галифе и кожаные куртки. Я их предупреждал. А Женька Герасимов, блондин курчавый, – так он в этой куртке прямо финн. А сегодня, как наша пехота с фронта прорвала линию укреплений, так и вышла на наш НП в камнях. Женька Герасимов с радости и поднялся им навстречу. А они его в упор из автоматов расстреляли.

Весть о Женькиной смерти моментально облетела батарею управления. Женьку жалели, он был хорошим и добрым малым, солдаты его любили. Но все признали, что оказался он дураком – придумал: на передовой появиться в финских шмотках. Только подобные уроки бывают не впрок, и люди, забыв о случившемся, готовы повторять те же ошибки.

Снявшись с огневых, полк походным порядком идет через Каркула, Линкери на Койяла. Финны, оставив рубеж третьей линии обороны у Суммы, несомненно, станут отходить, пробираясь с боями к своим, а поэтому не исключена и встреча с такими вот отступающими группами.

Время приближается к полудню – это значит, что все мы вот уже более трех суток как без сна. Спать удается урывками по десять – пятнадцать минут, не более. За окном кабины то лес, то поле – то есть небольшая поляна среди леса явно искусственного происхождения. У дороги попадаются иногда ровные штабеля дров, аккуратно уложенные и пронумерованные. Серые пепельные облака низко плывут над острыми верхушками сосен. Все тут брошено: скот, птица, свиньи, овцы – и ни одного хозяина. Солдаты выскакивают из машин, бьют по-быстрому кур, гусей, запасая куски мяса на обед, который неизвестно когда еще сумеет приготовить им старшина. Все брошено: воют на цепи привязанные, голодные собаки. Зрелище кошмарное, тоскливое, бередящее душу.

На Приморском шоссе людно: подходят подразделения второго эшелона корпуса. Движутся автомашины, повозки, запряженные косматыми монголками, танки, самоходки, установки гвардейских минометов, артиллерия на тракторной и конной тяге. Встретили мы тут и свои тылы с боеприпасами, продуктами и кухнями.

За это время 176-й стрелковый полк Семенова в одиночестве продолжал свое продвижение по Приморскому шоссе, пока не был остановлен довольно широкой рекой с предмостными укреплениями и сильным узлом обороны в районе хутора Роккало и приказом высшего командования: «Стоять и ни шагу вперед!»

Ясно: стрелковый полк без артиллерийского обеспечения все равно не сможет прорвать оборону противника. А артиллерийские полки, 534-й минометный и 1238-й самоходный, в это время выполняли иную боевую задачу. Вернувшись на Приморское шоссе, майор Шаблий приказывает занять боевые позиции в полутора километрах юго-западнее хутора Кариекюля. Командный пункт разместился в каменном подвале давно уже разрушенного дома. Майор Шаблий приказал мне оставаться в качестве оперативного дежурного по штабу полка, а сам отправился на НП к Семенову. С этого момента начинается наш стремительный бросок на Выборг.