Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 67)

Теперь так, – Коваленко перевел дух, – полк сформирован приказом НКО от 15 декабря 1942 года в Рыбацком – это пригород Ленинграда. Прорыв блокады осуществлял с Пулковских высот. Затем – бои за Красное Село, Гатчину, Волосово. У населенного пункта Елезарово полк бомбили. Ранен майор Тивзадзе – тогдашний командир полка.

5 марта 1944 года полк принял майор Шаблий. А 26 марта получен приказ: сниматься с позиций у Жидилова Бора и совершить марш в обход Пскова. Протяженность марша – 90 километров параллельно линии фронта. По прибытии на место полк получил оперативную задачу: занять оборону в боевых порядках района деревни Весна. 3 апреля немцы предприняли сильнейшую контратаку. Ты уже знаешь о подбитых танках. 5 апреля мы сменили позиции и заняли боевые порядки – те самые, где находимся и теперь. Линия наших войск по-прежнему остается на рубежах: Стремутки, Олеши-но, Староселье, Усы, Весна.

Капитан Коваленко оторвался от карты, распрямился, сделал глубокий вдох и продолжал:

– Для начала прогуляйся просто по расположению полка: по огневым, по наблюдательным пунктам. Познакомься с офицерами, с начальниками разведок дивизионов, с комбатами, с командирами взводов управления. Васильев тебя проводит.

Васильев ждет меня: улыбаясь, приветствует и обращается уже как к своему прямому начальнику. Он намекает, что в батарее управления полка уже известно о моем стремительном продвижении по службе от командира взвода управления до помощника начальника штаба полка меньше чем за неделю. И моя стычка с разведчиками третьей батареи из-за телефонисток. И моя рисованная панорама, про которую рассказывали, будто она была длиной в два десятка метров. По дороге на передовую идет пехота. Опять смена стрелковых частей. Теперь мне предстоит уже иметь контакты непосредственно с начальником разведки стрелкового полка. Невольно я всматриваюсь в идущих мимо людей. И вдруг мне бросается в глаза уж больно знакомая фигура командира роты – могутный, сильный мужик, в обычной солдатской телогрейке с автоматом на груди. Погон на плечах нет. Неужели это он – разжалованный в рядовые, но оставленный на своей должности командира роты? Разжалованный за то, что один мерзавец там, в Смердынском мешке, сбежал к немцам. Несомненно, это он – только у него была такая энергичная и властная осанка, такое волевое и суровое лицо.

– Какой полк? – спрашиваю я у солдата.

– А тебе на што? – недоверчиво, вопросом на вопрос отвечает тот.

– 1069-й стрелковый?

– Ну, – солдат в недоумении смотрит на меня. – Он самый и есть.

Я стою на обочине и всматриваюсь в идущих: не промелькнет ли кто из знакомых?! Не встречу ли своих?! Сердце учащенно бьется. Как-то там: Вардарьян, Шарапов, Спиридонов, Зюбин, Мартьяныч и Савин?

– Нам сюда, товарищ лейтенант, по этой тропке. Это бывшая оборона немцев, – поясняет Васильев.

И вот среди массы перекопанной земли я замечаю позиции минометной батареи, замаскированной сетями и ветками. Я прямо направляюсь на батарею – уж больно знакомой она мне показалась.

– Не сюда, товарищ лейтенант, – говорит мне Васильев, – это не наши. Наши батареи туда. Дальше.

Но я не слышу Васильева – я иду туда, где стоит до боли знакомая фигура с мешковатой и сутулой спиной. Такую спину я знал только у Феди Липатова. И это был он. Несомненно, он! И он тоже увидел меня и шел мне навстречу.

– Николаев? Андрей? Ты-то как здесь?

– Федя, дорогой, здравствуй. А где все наши? Где Вардарьян, Шарапов, Морин, Зюбин, Спиридонов? Где они?

– Нет их, Андрей, нет их больше. Вардарьян убит. Шарапов, Зюбин, Спиридонов – убиты. Морин где-то пропал. Поляков убит. Степанов ранен. Нас из-под Жихарева на Мгу кинули. Много там полегло.

– А полком-то командует, по-прежнему Репин?

– И Репин убит. Ты Женьку Капустина помнишь? Репина при нем убили. – Липатов смолк.

Васильев стоял в стороне, с интересом прислушиваясь к нашему разговору. Мы стояли друг перед другом, и, странное дело, чувство радости встречи исчезло. Общение стало трудно выносимым.

– Ну, я пошел, – сказал я, – мне еще по своим огневым пройтись нужно. Надеюсь, встретимся, поговорим.

– Будь здоров, – тяжело выдохнув, ответил Липатов, – заходи.

Как все странно, думал я, идя прочь от того места, где стояла батарея Феди Липатова. Поляков всячески старался избавиться от меня. И избавился-таки. Не я бежал из полка. Он меня выжил. И вот он убит. И все мои ребята убиты. А я жив. Что это? Что это такое? Судьба?! Но что такое Судьба?! Кто это знает?!

– Товарищ лейтенант Николаев, подождите пожалуйста, – слышу я окрик, который возвращает меня к обыденной реальности из области «судьбоносных» размышлений.

Меня догоняет старший лейтенант в комсоставской шинели, ушанке и хромовых сапогах. Лицо тонкое, интеллигентное, глаза серо-голубые, волосы светлые. Улыбка приветливая, располагающая.

– Герасимов, Авенир. Будем знакомы, – отрекомендовался старший лейтенант. – Коваленко сказал, что вы пошли на огневые, и попросил вам сопутствовать. Я начхим полка, а временно – и начальник связи. А это мы уже подходим к огневым пятой батареи второго дивизиона. Старший на батарее – лейтенант Заблоцкий Михаил Александрович, мой приятель.

– Скажите, – обратился я к Заблоцкому, – это вашей батареей командовал капитан Апостол?

– Да, – утвердительно кивнув, ответил Заблоцкий, – его ранило при мне осколком в бедро.

– Кто же теперь командует вашей батареей?

– Пока никто. Временно командует батареей командир взвода управления Ветров Михаил.

Вон оно что. А где же тот «свой человек»?! Или тут тоже рука Судьбы?! Напившись чаю у Заблоцкого, мы с Герасимовым, в сопровождении Васильева, отправились осматривать наблюдательные пункты батарей. По первому дивизиону я уже кое-что знал, а вот во втором дивизионе капитана Солопиченко не был ни разу.

Некоторое время мы шли молча. Васильев брел сзади на почтительном расстоянии, понимая, что в разговоре он лишний. Через какое-то время Васильев крикнул:

– Товарищ старший лейтенант, вон НП капитана Солопиченко и с ним лейтенант Телевицкий.

Около стереотрубы, ввинченной в бревно у откоса насыпи, прохаживался крупный, плотный человек. Поношенная комсоставская шинель обтягивала его сильную и стройную фигуру. Капитан Георгий Солопиченко оказался моим сверстником. Но волевое выражение лица, орлиный нос, выдающиеся скулы и подбородок придавали ему солидности и делали его старше своих лет. Я представился ему как начальник разведки полка.

– Не знал я, что в нашем полку существует такая должность, – сказал он, пожимая нам руки, – это по твоей части, – обратился к стоявшему с ним рядом лейтенанту, – твое начальство. Лейтенант Телевицкий, начальник разведки дивизиона.

– Вы, случаем, не из Москвы, товарищ лейтенант? – обратился ко мне Телевицкий.

И я стал всматриваться в его как будто бы мне знакомое лицо. Резкие, выразительные черты мне что-то напоминали.

– Из Москвы.

– А где жили?

– В Протопоповском, на Мещанской.

– Ешь твою корень, – Телевицкий хватается за шапку, – а дом-то, дом-то номер какой? Не семнадцатый ли?

– Семнадцатый!

– Ты смотри, а. Так ведь я-то из четырнадцатого. Я тебя помню. У тебя еще кореш был такой косоротый, с челкой на лбу. Да?!

– Аркашка Боголюбов. В сорок третьем его тяжело ранили. А тебя не Исааком ли зовут?!

– Точно. Исааком. Во, капитан, смотри какая разведка в полку подбирается. В батарее у нас парень-лихач Борька Израилов – так он из Банного. Да ты еще с ним увидишься.

– Слушай, Исаак, хватит трепаться, – остановил Телевицкого Герасимов, – нам с Николаевым еще не в одно место поспеть нужно.

Простившись с Солопиченко и Телевицким, мы направились вдоль насыпи по направлению к полковому НП. Это было новое НП, отработанное по всем правилам инженерного искусства. Майор Шаблий придавал особое значение любым фортификационным сооружениям и с особой серьезностью относился к работам по их возведению. Всякого рода времянок терпеть не мог. Внутренность блиндажа отличалась благоустроенностью. На топчанах могло отдыхать два человека. Просторный стол для работы с документами, отдельный столик для телефонов и рации. Электрическая лампочка от аккумулятора. В боковом отводе траншеи – глубокий колодезь для наблюдателя со стереотрубой. И все это под самым носом у противника.

– Командир полка ушел, что ли, куда-то? – поинтересовался Герасимов.

– Сказал, вскоре вернется, – как бы нехотя отвечал радист, здоровый, мордастый и рыжий парень, мордвин по фамилии Соколов.

– Ладно, – растягивая слова сказал Герасимов, – я пойду. Федоров связь тянет. А его проверять нужно. При Тевзадзе все это спустя рукава делалось. Теперь Шаблий за плохую связь голову оторвать может. Ты это учти – тебе с ним работать.

– Вам, товарищ лейтенант, – пробурчал из своего угла Соколов, – телефонограмма от товарища капитана Коваленки – там на столе.

Взяв клочок бумаги, я прочел: «Начразведки. Выяснить местопребывание немецкого орудия. Подбита наша танкетка. Коваленко».

– Где разведчики? – спросил я у Соколова.

– А я знаю? – буркнул тот.

– Васильев, – крикнул я, – веди к тому месту, где нашу танкетку подбили!

Мы шли вдоль насыпи. Тут линия железной дороги стиснута с обеих сторон небольшими, но высокими рощицами. Передний край немцев проходит по опушке на противоположной стороне линии, и расстояние от полотна дороги до их проволоки не превышает ста пятидесяти метров. Здесь все окружено особенной настороженной тишиной: нет тут ни землянок, ни солдат, ни криков, ни ругани. Вокруг всё точно вымерло.