Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 62)
– Дак у меня все в печи, – всполошилась хозяйка, – приглашай гостей к столу-то.
Быстрыми, спорыми движениями сняла она со стола вышитое рядно и стала готовить ужин. Она ходила по избе размашисто, движениями твердыми и вместе с тем очень легкими. Изредка посматривала на нас и улыбалась. Муж сидел молча, положив руки на стол и тоже нет-нет и поглядывал на нас. Мы с Леонтьевым сидели под образами на почетном месте, не в состоянии переварить впечатления. Разглядывая хозяина, я отметил, что он еще очень молод, силен, и только борода да стрижка в скобку придавали ему солидности и делали похожим на мужика прошлого века.
Нас теперь все удивляло и интересовало в этом необычном, нетронутом уголке России. Однако мы были совершенно обескуражены, когда увидели еду, выставленную на стол. Огромный чугун рассыпчатой картошки дымился раздражающим ароматом. Соленые грибы и огурцы, квашеная капуста и бутыль подсолнечного масла. Каравай мягкого ржаного хлеба, и все в неограниченном количестве. Уперев каравай в грудь, хозяин стал резать его большим столовым ножом на толстые угольные ломти. Затем достал из шкапчика бутылку чистейшего, прозрачного самогона и разлил его по стаканам.
– Со свиданьицем этта, значит, будьте здоровы!
Украдкой перекрестившись, хозяин поднял свою стопку, мы чокнулись и выпили. На голодный желудок самогон чистый, без привкуса и запаха, разошелся по телу живительной теплотой. Закусили соленым, хрустящим на зубах огурчиком и стали ждать, чтобы хмель, легкий и приятный, вызвал состояние благодушной расслабленности. Муж и жена о чем-то шептались. Наконец хозяин, огладив бороду, заговорил с явным смущением:
– Хоша теперь этта, значит, пост. Да вы, поди, не блюдете. Так отведайте этта, стал быть, горяченькой яишни с салом.
Нет! Кто бы что ни говорил, а переварить эту живую реальность, данную нам в ощущение, было невозможно. Казалось, протяни только руку с вилкой к шипящей шкварками сковородке с яичницей, и она исчезнет, улетучится, как наваждение, как мираж, как ирреальность.
После выпитого самогона нестерпимо хочется есть, и мы с жадностью поглощаем все, что стоит на столе. И странное дело, снедь не исчезает – она не мираж, не наваждение.
– Мать, ты потчуй гостей-то, – выговаривает слегка захмелевший хозяин.
– Кушайте, кушайте, пожалуйста, – приговаривает хозяйка, – ежели уж что не так, не обессудьте. У нас все попросту, по-деревенски.
Мы благодарим хозяйку, хозяина и не можем оторваться от еды. Который раз уже наполнялись стограммовые граненые стопки. Пили за здоровье хозяина и хозяйки, за изгнание врага, за окончание войны. Первоначальный хмель прошел, я не чувствовал более опьянения, лишь гудела голова от такого количества выпитого.
– Как же вы тут уцелели-то так? – спросил я напрямик хозяина.
– А, партизанский край, этта, у нас был тут дак. Немцы сюды носу не казали! В Киевце нашем продбаза была. На партизанские отряды скот заготовляли, корма, фураж. Опять же, лошадей.
– С воздуха-то, что ж, не бомбили?
– Ничего. Бог миловал.
– Теперь, наверное, в армию придется?
Жена с тревогой и настороженностью смотрит то на нас, то на мужа, стоя у печи и теребя правой рукой концы своего передника.
– Покуда гуляю, – отвечал хозяин, – ранетый я был. А там как Бог даст.
За столом сидели долго. Хозяин рассказывал о действиях партизан, а сам спрашивал нас о войне и о жизни в глубоком тылу. Спать постелили нам на широких лавках. Уставшие и захмелевшие, мы сразу уснули.
Перед обедом мы с Леонтьевым прошлись по деревне. Погода солнечная, с легким морозцем. Синие-синие тени на розоватом снегу. Бездонная лазурь неба. Капели на сосульках и пряный запах навоза возвещали миру, что весна прочно вступила в свои права. Мы шли молча, и я думал о том, как люди постоянно заняты поиском некоего «счастья». Как они ищут это «счастье» где-то на стороне, вовне, в завтрашнем дне, в мечтах о грядущем будущем, о том времени, когда минует, исчезнет теперешнее. И не видят настоящего. Я поделился своими мыслями с Александром Михайловичем.
– В одной книге, Андрюша, есть замечательные слова, – заговорил Леонтьев, – я их выписал. Вот послушай: «Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний день сам будет заботиться о своем, довольно для каждого дня своей заботы». Это удивительно верно. Это как раз то, о чем ты говорил. Все биологические организмы, Андрюша, птицы, животные, строго подчиняются этому закону. Ласточка всецело поглощена настоящим, и, очевидно, она счастлива своим птичьим счастьем.
Я чувствовал всем своим существом это прикосновение к чему-то, мимо чего люди стараются пройти, но к чему я прикоснулся здесь, в избе этого добросердечного русского мужика и его жены, в селе с таким ласковым и теплым названием – Киевец.
К исходу дня 22 марта прибыли мы с Леонтьевым в резерв офицерского состава 54-й армии, расквартированный в деревне Ядреево.
– В вашей аттестации значится, что вы можете быть использованы в должности адъютанта старшего минометного батальона, – отвечал начальник строевой части, листая мое «Личное дело», – только теперь таких батальонов нет. Они ликвидированы. А все артиллерийские единицы переданы Управлению командующего артиллерией. Судя по всему, вам предложат должность первого помощника начальника штаба полка. Ваше продвижение в звании не задержится, и нужно полагать, в ближайшее время вы сможете рассчитывать на капитана.
– Я по образованию артиллерист и прошу направить меня в любую артиллерийскую часть.
Начальник строевой части возражать не стал и выдал мне на руки предписание явиться в отдел кадров Управления командующего артиллерией по адресу: город Порхов, Пятницкая улица, дом 36.
В тот же день простился я с добрейшим из людей – Александром Михайловичем Леонтьевым и на попутных выехал в Порхов.
– По курсу полевой артиллерии экзамен готов держать немедленно.
Мой ответ понравился капитану Павлову, и он, пригласив еще нескольких артиллеристов, стал гонять меня по системам минометов и орудий малого калибра, по тактике, проверил мои навыки в области стрельбы с закрытых позиций и, наконец, мои способности в работе над планшетом. Капитан Павлов и прочие экзаменаторы остались мною довольны. Они увидели и поняли, что при моем возрасте – 21 год – и звании лейтенант я обнаруживал знания уровня не ниже начальника штаба артиллерийского дивизиона, что соответствовало званию капитана. При явной симпатии ко мне, а может быть, именно в силу этого, экзаменовали они меня строго и с пристрастием. Члены комиссии пожали мне руку и заявили, что такой офицер, как я, вполне достоин возвращения в «лоно бога войны». Капитан Павлов тут же предложил мне написать рапорт на имя командующего артиллерией 54-й армии с просьбой о восстановлении меня на учет по отделу кадров артиллерии. К рапорту тут же было приложено заключение экспертно-экзаменационной комиссии, рекомендовавшей удовлетворить мою просьбу.