Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 50)

7 июля. Ночь я почти не спал. А утром отправился туда, где за тремя рядами колючей проволоки находился армейский узел связи и жили в домике девушки-связистки. Влекла меня туда неведомая сила.

Пройдя вдоль проволоки несколько раз, я не обнаружил на территории никаких признаков жизни. Часовой по ту сторону проволоки смотрел на меня зло и отчужденно. На мой вопрос резко огрызнулся:

– Разговоры не положены. Сам, что ли, не знаешь?

10 июля. Все эти три дня я как в бреду. Хожу вдоль забора, надеясь на встречу. И всё безрезультатно. Ночью бессонница. Написал записку и решил во что бы то ни стало передать. У проходной на этот раз стоял мордатый старшина. Я попросил его передать Юле записку и намеренно подал ее в незапечатанном виде.

– Не положено, – буркнул старшина, но потом, видимо сообразив что-то, сказал: – Ладно, передам. Зайди завтра.

11 июля. Сразу после завтрака я отправился туда, где за тремя рядами колючей проволоки стоял домик девушек-связисток. Мордатый старшина будто ждал меня – передав мне ответ, он пошел прочь, заложив руки за спину. Отойдя от забора, я развернул бумажку: Юля писала, что им строго запрещено встречаться и контактировать с посторонними офицерами. Неужели прав Женька, обозвав это место «волховским гаремом».

Вечером, в клубе, я заметил Юлю в группе девушек-связисток. Но она дала понять мне, чтобы я не подходил. Через какое-то время она сама подошла и прошептала:

– Чудак ты какой. Неужели ты не понимаешь, что за нами следят – следят за каждым шагом, за нашими знакомствами. Особенно нехороший человек – этот старшина. Я знала, что ты придешь, и отпросилась. Ты не пиши мне больше, не вызывай к проходной. Это бесполезно. Мы будем видеться здесь. Я сама предупрежу через подруг.

В тот же вечер Юля сказала мне, что за ней ухаживает командир их роты – капитан, но что это ей очень не по душе, а что делать, она не знает.

12 июля. Ночь прошла почти без сна. Я ворочался на нарах и будил Женьку, который спал рядом.

– Ты что, влюбился? – ворчал он сонным голосом. – Вот псих-то.

Под утро у меня уже созрел план: я слышал, что командование запасного полка ищет человека на должность начальника клуба. Почему бы не использовать эту возможность? И я подал рапорт.

16 июля. Я зачислен в штат 225-го армейского запасного стрелкового полка на должность заведующего клубом. О своем новом назначении я тотчас сообщил Юле через ее подругу и даже получил ответ: она довольна и, как сама сказала, счастлива. Мы виделись в тот же вечер в кино. Юля смотрела на меня благодарными глазами, и этот взгляд, я это чувствовал, мог заставить меня пойти на многое. Я сказал ей, что предпринял этот шаг только ради нее, только ради того, чтобы быть рядом и вместе.

Домой я писал: «Работать предполагаю по своей прямой специальности художника. Предстоит оформлять клуб: рисовать плакаты, портреты на холсте сухой кистью. В ближайшее время должен функционировать концертный коллектив. Предстоит потрудиться в деле его организации».

18 июля. В штабе 225-го полка мне сообщают о моем немедленном отчислении и направлении в резерв офицерского состава Волховского фронта, и первое, что пришло мне на ум, – это то, что отчисляют меня не без вмешательства пресловутого капитана, командира роты связи, домогательствами которого так тяготится бедная Юля.

19 июля. Отправляют нас срочным порядком. Всю ночь оформляли документы, получали продукты, проверяли аттестаты. Перед отъездом я ухитрился забежать на телефонный узел, но Юлю увидать не смог.

Резерв Волховского фронта по-прежнему размещается в деревне Тальцы. Следовательно, ехать предстоит со станции Глажево через Волховстрой-1, Тихвин, Чагоду, Хвойную, Неболчи. Короче, совершить в обратном направлении тот самый путь, которым мы прибыли сюда, на фронт пять месяцев тому назад. Нас теперь человек тридцать – как раз норма двухосного товарного вагона, который должны подцепить к какому-либо попутному эшелону. Так и произошло. За день проехали Волхов, Тихвин, Чагоду.

20 июля. Эшелон идет к Неболчам. Дни стоят знойные и душные. По небу ходят тяжелые кучевые облака. Горизонт подернут маревом, а свет солнца пронзительно-слепящими бликами режет глаза. Тяжело дышать, трудно смотреть.

– Хоть бы дождичка Бог послал, – сказал кто-то.

Но собравшаяся было гроза прошла мимо.

Офицеры-попутчики в большинстве молодые парни, мои сверстники. Некоторые из них, скинув гимнастерку, сидят в проеме дверей вагона, свесив босые ноги вниз. Эшелон идет ходко. В проносящихся мимо пейзажах ощущается нечто мрачно-трагическое, гнетущее, выворачивающее душу. Все тут изуродовано, изнасиловано войной. Но когда-то ведь это были населенные и жилые места. «Немцы гады, – услышал я фразу, – до чего довели». Станция Неболчи. Полуразрушенный вокзал, от пыльно-серой платформы несет жаром, как от раскаленной плиты. На путях работают девушки-студентки или даже школьницы. Одни из них в легких сарафанах, большинство – в купальниках или просто – в трусах и бюстгальтерах, волосы повязаны косынками, а ноги босые. Все они загорелые, потные, припудренные пылью, с разводами грязных пятен по всему телу. И не успел еще эшелон остановиться, как ребята, тоже босые и тоже по пояс голые, стали прыгать из вагона на землю. Девчонки не ожидали, очевидно, появления такого количества молодых и веселых ребят. Они смутились, стесняясь своего вида. Но все знали, что встреча эта мимолетная, что продлится она минуту или несколько минут и что нужно скорее воспользоваться той радостью, которую она может принести. В общей сутолоке слышен смех, девичий визг, выкрики, обрывки песен. На потных, грязных личиках девчонок сияет неподдельное ликование и счастье. Гудок паровоза заставляет всех вздрогнуть. Слышится команда: «По местам!» Ребята наскоро обнимают девушек, целуют их в соленые губы и бегут к эшелону. Девчонки машут платками, кричат: «Возвращайтесь, мальчики!» – и плачут.

В Тальцах нас, оказывается, не ждали. Резерв перевели в Тихвин.

21 июля. Вагон подцепили к транспорту санитарных «летучек» и повезли в обратном направлении через Неболчи, Хвойную, Чагоду до Тихвина.

– Удивительная неразбериха, – сказал кто-то, – если было известно, что резерв перевели, для чего нужно гнать вагон с людьми в объезд за 300 километров? Неужели нельзя было связаться по телефону или телеграфом, задержать нас и направить сразу по назначению?

– Чего захотел, – съязвил капитан, сидевший рядом, криво усмехаясь, – оперативность на высшем уровне военного времени.

Проезжаем Неболчи. Девушек на путях не видно. Это огорчило наших ребят – они надеялись на новое свидание.

22 июля. Прибыли в Тихвин. В отделе кадров Волховского фронта нам выдали предписания: явиться в 50-й офицерский полк, расквартированный в деревне Большой Остров в шести километрах от Бокситогорска.

23 июля. Пассажирским поездом доехали мы до станции Большой Двор, а там уже на попутных машинах добирались до деревни Большой Остров. Положение офицеров в «50-м Бокситогорском», так его здесь именовали, было более чем свободным. Как мы узнали от старожилов, занятия по повышению квалификации проводятся формально и каждый предоставлен сам себе. Резервисты расквартированы по крестьянским избам. Меня в сообществе еще троих лейтенантов поместили к добродушной и веселой русской бабе, и мы очень скоро нашли с ней общий язык. «Во всяком случае, хорошо уже то, что мы вырвались из леса, из вонючих бараков, где валялись на нарах, точно босяки в ночлежке», – записал я в тот день.

25 июля. Живем вполне самостоятельно и свободно. Погода превосходная – можно пока что отдыхать. «Но что ждет нас в дальнейшем, – записываю я, – каковы намерения нашего высшего начальства?!»

28 июля. «50-й Бокситогорский» переводят в бараки «Сергиевской базы», расположенной в пяти километрах на юго-запад от города. Здесь нас встретили тщательно составленным расписанием занятий по повышению квалификации, графиком дежурств и памяткой офицерам резерва. Повышением квалификации занимаемся лежа на пляже, на берегу неширокой речки Воложбы. Тут же поблизости и великолепный малинник – никогда и нигде ранее не ел я столько малины, крупной, вкусной и сладкой.

– Такого и в санатории, пожалуй, не увидишь, – шутят наши резервисты.

Познакомился с Лапиным Петром Константиновичем. Ему за тридцать, он преподаватель математики и директор школы в Калинине. Внешне он напоминает Дон Кихота – худой, длинный, с большим, несколько плоским черепом, тихим голосом, размеренными движениями и благородной осанкой. Но самым примечательным в его облике остается взгляд его больших и добрых серо-голубых глаз. По званию он младший лейтенант артиллерии, командовал по контракту взводом штрафников. По окончании срока контракта находится в резерве, рассчитывая на повышение в звании и должности.

1 августа. В городском кинотеатре случай свел меня с девушкой, местным библиотекарем. Зовут ее Вера – симпатичная и толстенькая хохотушка. Через нее мы стали пользоваться книгами. Иногда она приходила к нам на берег Воложбы, приносила книги, купалась и загорала. Она милая, добрая и общительная. В ней много женственного, но я не замечал, чтобы кто-то из наших мужчин за ней ухаживал или сама она кого-либо выделяла.