Андрей Ненароков – Город любви 05 (страница 9)

– Что случилось, Лера? Ты меня больше не любишь? – спросил Игорь, нежно притягивая женщину к себе.

– Я устала!

– Мой поцелуй излечит тебя от усталости.

Ефрейтор притянул Леру к себе и попытался крепко поцеловать, раньше библиотекарша сама в порыве страсти искусывала ему губы, а тут оттолкнула любовника и закашлялась. Спазмы сдавили желудок Валерии позывами к рвоте.

– Отстань от меня, не видишь, что мне плохо!

– Тогда тебе надо к врачу, – участливо произнес Завьялов. – Давай, я сбегаю в санчасть и позову доктора.

– Нет!

– Но надо же узнать, что с тобой! Может, у тебя серьезная болезнь.

– Спасибо! – резко ответила Валерия и бросила на солдата испепеляющий взгляд. – Я уже свое заболевание знаю! У меня восьминедельная беременность. И отец этого ребенка ты! – выкрикнула женщина в запальчивости то, что еще пять минут назад собиралась никогда не произносить.

От такой новости Игорь остолбенел. Для него дети было чем-то очень отдаленным и хлопотным. Все его познания в этой области были фактически равны нулю.

Валерия вопросительно смотрела на возлюбленного и ждала каких-то слов. Как более опытная и уже испытавшая на себе, что от любви рождаются дети, она понимала, что тут во многом ее вина. Но в стране царил полнейший дефицит на все, в том числе и на контрацептивные изделия и препараты. Лерочка, как могла, предохранялась народными методами, но вовремя концертов библиотекарша теряла голову и забывала обо всем. Девятого мая после выступления Игоря, она затащила его в библиотеку и отдалась прямо там. Теперь женщина вынашивала плод того необузданного порыва.

– Что ты собираешься делать? – наконец-то спросил Завьялов, пришедший немного в себя.

– Рожать! Мой муж хочет второго ребенка.

– Ты ему все рассказала?

– Нет, он просто хочет ребенка. А про нас, он даже подозревать не должен.

– А как же я?

– Игорь, хватит объяснений! Я уже жалею, что сказала тебе! – прервала Лера тягостный разговор. – За мной должен зайти капитан Птицын. Я не хочу, чтобы он видел нас вместе.

Завьялов вышел из библиотеки в смятении чувств. Он любил Валерию первой настоящей преданной любовью. Целую ночь ефрейтор думал о возлюбленной и о том, как им дальше жить. Утром он хотел побежать в библиотеку к открытию и высказать Лере все свои мысли, но комсоргов вызвал к себе замполит. Несколько часов подряд подполковник втолковывал им о сложной ситуации в стране, о том, что среди солдат нужно вести разъяснительную работу о преданности Советскому Союзу. Игорь слушал офицера вполуха, а сам мысленно был возле Валерии. Как только замполит распустил комсоргов, Завьялов побежал к ней.

– Лерочка, – полушепотом заговорил Игорь, будто опасаясь, что их кто-нибудь услышит в пустом читальном зале. – Максимум через год я дембельнусь, ты к тому времени родишь маленького. И мы вчетвером поедем ко мне домой: я, ты, Сашка и наш ребеночек. У меня добрые родители, они все поймут и примут тебя.

– А с чего ты взял, что я с тобой куда-то поеду, – прервала его монолог Валерия. – Я уже выбрала отца этому ребенку, и им будет старший лейтенант Калюжный.

Женщина неприязненно посмотрела на солдата, и этот взгляд был красноречивей всяких слов – вопрос решен и пересмотру не подлежит. Все, что намеревался еще сказать Игорь, застряло у него в горле. Он тупо заморгал своими большими ресницами. Оказалось, что Лерочка вовсе не горит желанием связывать с ним свою жизнь, ей совсем не хочется менять установившийся уклад жизни и очертя голову бросаться в любовный омут.

– Значит, ты меня не любишь?!

– Люблю! Но бросать мужа, квартиру, работу не хочу. А примут ли меня с двумя детьми твои родители, это неизвестно.

Завьялов недолго постоял, глядя в глаза любимой, потом нечетко развернулся и, ссутулившись, не прощаясь, вышел из библиотеки.

Полковник Ховчин стоял у окна в своем кабинете и наблюдал, как ефрейтор Завьялов неуверенной походкой идет в клуб.

– Надо усилить комсомольскую работу в подразделениях, – сказал полковник стоявшему за спиной замполиту.

– Я сегодня уже собирал комсоргов и разъяснял текущий момент.

– Недостаточно, Вадим Геннадьевич. Обязательно сами проведите политинформацию в ротах. И еще, меня очень беспокоит настрой офицеров. Солдатам то мы уже три месяца никаких газет кроме «Красной звезды» не выдаем, даже просмотр программы «Время» запретили и крутим вместо нее в клубе старые советские фильмы. А офицеры приходят к себе домой, включают телевизор, читают газеты и журналы.

– С ними я работаю ежедневно, но конечно вы правы, молодые могут подкачать. В глаза они мне могут говорить одно, а думать совершенно другое.

– Попытайся им разъяснить, что если страна рухнет, то придавит своими обломками всех, не разбирая чинов и званий. Сейчас за нашими спинами эти твари такие договоры с американцами подписывают, что просто диву даешься, как на глазах все меняется. Варшавский договор распался, Германия объединилась, русские для всех оккупанты, и это там, где еще пять лет назад сапоги нам были готовы лизать.

– Да, Виктор Петрович, столько русской крови пролили наши отцы, деды и прадеды, спасая то грузин, то болгар, то Европу, а теперь в нас за все благие дела плюют.

– Задушил бы, задушил бы гадину, – на поповский манер пропел Ховчин.

Полковник не был отъявленным коммунистом, а просто любил Родину. Из всех участников гражданской войны он больше всего уважал генерала Корнилова и очень сожалел, что генерал не смог навести порядок в августе 1917 года.

– Вадим Геннадьевич, время «Ч» приближается, и, если мы не используем этот последний шанс, грош нам цена как офицерам. Я уже вижу, что из всей этой демократии одна хрень выходит и все их достижения в том, что болтать разрешили. А болтовня и дело – это две такие большие разницы, не мне вам объяснять, Вадим Геннадьевич.

Время «Ч» пришло ранним августовским утром. По всем телевизионным каналам показывали балет «Лебединое озеро», а к вечеру с обращением выступила шестерка ГКЧП. Но всего этого солдаты в/ч 223 не видели, после завтрака над частью призывно заревела сирена тревоги. Два батальона с полной боевой выкладкой: автоматами, рюкзаками, наполненными боезапасом и трехдневным сухим пайком и сверх того, со щитами и дубинками, в девять часов утра были выстроены на плацу.

Полковник Ховчин ждал этого дня два года. Именно тогда в 1989 году он потерял весь остаток веры в перестройку, гласность и демократию. Ховчин служил тогда в Западной группе войск, в Германии. Полковник ехал в кабине «КамАЗа» во главе колонны из трех машин по маленькому немецкому городку вблизи Потсдама, когда из окон домов и подворотен полетели камни и послышались крики: «Russisch das Schwein hinaus von hier aus das Deutschland». Ветровое стекло от попавшего булыжника покрылось паутиной трещин, но Ховчин будто оцепенел. Возмущение переполняло его душу, ведь камни бросали вчерашние камрады, с которыми он, бывало, пил пиво. На следующий день пала Берлинская стена, и Ховчину ужасно хотелось пустить себе пулю в лоб и хоть этим высказать свое негодование по поводу случившегося. В ту радостную для немцев ночь полковник закрылся в своем кабинете и пил в одиночестве водку. Тогда он впервые произнес слова: «Задавлю, задавлю гадину».

Ховчин прошел вдоль строя, и выйдя на середину, громовым голосом произнес:

– Товарищи солдаты и офицеры, отечество в опасности! Круг лиц, стоящих у власти, забыло о своей ответственности перед народом! Все их действия направлены на развал Союза Советских Социалистических Республик! Приказом министра обороны нам доверена честь восстановить на просторах нашей Родины спокойствие и порядок. Помните, что вы давали присягу, и все наши действия не будут ей противоречить!

Еще год назад Ховчин знал, что скажет в этот миг солдатам. Тогда высшие чины из генштаба предложили ему создать на базе учебной части хорошо подготовленное соединение в тысячу человек, способное выполнять боевые и полицейские функции, морально устойчивое и верное командиру.

«Ну полковник и загнул, оказывается, отечество в опасности, – подумал стоявший во втором ряду своего взвода Завьялов. – Теперь понятна вся эта муштра и политинформации. Не будут теперь больше по телевизору показывать передач типа «Взгляд», и Лерочку я теперь не скоро увижу. Но может оно и к лучшему: вернусь через несколько месяцев, Лера соскучится и сама бросится ко мне на шею. А то в последнее время хожу за ней как провинившийся пес, а она только фыркает».

Стоявший впереди лейтенант Елизаров нервно перебирал пальцами зажатую в кулак автоматную пулю. Ему претила мысль, что его хотят использовать как душителя демократии, но выйти из строя и высказать свое мнение не хватало смелости. Пуля выскользнула из потных пальцев и, дзынкнув, покатилась под ноги. Полковник бросил на лейтенанта грозный взгляд, и Елизаров инстинктивно подтянулся и замер в строю. Находившийся рядом Джавхаев, получивший недавно сержантские лычки, откровенно радовался, что вырвется наконец-то из опостылевшей казармы и примет участие в настоящем деле, а не в бесконечных учениях и хозяйственных работах.

Совершенно неожиданно для Ховчина план по немедленной переброске батальонов в Москву начал давать сбой, обещанные автобусы в девять тридцать не прибыли. Полковник чуть не разбил телефон после разговора с директором автоколонны. Запрыгнув в машину, он отправился в город и, только сунув пистолет под нос директора, сумел выбить автобусы. На военный аэродром, находящийся в сотне километров от части, батальоны прибыли в пятнадцать часов. Но тут их снова ждала неувязка, два Ил-76, предназначенные для переброски солдат, еще не прилетели. Ховчин нервничал, несколько раз радировал в Москву, но там не больно шевелились.