Андрей Некрасов – Повести и рассказы (страница 55)
— А где ночь живет?
Раньше, бывало, мы как умели отвечали на его вопросы: осетр, мол, в реке живет, орел — в гнезде, солнце — за горой, катер — в затоне… А когда он про ночь спросил, никто ничего ответить не сумел, только все засмеялись.
Володю обидел этот смех. Но потом, когда шли между льдами, мы ему объяснили, где тюлени живут и где белухи, и Володя простил нас. Мы думали, что он совсем забыл про ночь, но она, оказывается, не давала ему покоя.
Так пришли мы на остров Диксон. Тут показали Володе, где живут ездовые собаки и где живут вездеходы. Потом наш теплоход пошел назад, на юг, и опять мы шли по той же реке. А потом настал такой день, когда за сопки спустилось солнце и ночь, настоящая черная ночь завладела миром.
В тот день Володя нас ни о чем не спрашивал. Но утром, когда мы собрались на передней палубе, он пришел, гордо нас осмотрел и сказал:
— А я знаю, где ночь живет!
— Где же, где, Володя? — подхватили со всех сторон.
— В лесу, — сказал он очень серьезно и рукой показал на тайгу, теснившую берега.
Все, конечно, опять засмеялись. Засмеялся и я. А потом, подумав, решил, что смеяться тут нечего.
Мы смотрели по сторонам и все подряд, без разбора, собирали в памяти. А Володя работал, искал. Он и так и этак прикидывал, сравнивал то, что видел, во всем спешил разобраться, все хотел понять.
И по-своему прав был Володя: на той реке летом, как раз там, где кончается лес, начинаются светлые ночи.
Я очень тогда позавидовал этому мальчику. И, может быть, из всех богатств, собранных тогда, дольше всех сохраню в памяти эту хорошую зависть к четырехлетнему малышу.
Олешки
Мы, когда шли на Диксон, и по радио и так, в разговорах, часто слышали: «Олени… олени…» И рога оленьи часто видели. Их там множество валяется на берегах. А вот живых оленей долго не пришлось повидать. Шли-то мы летом, а в это время пастухи отгоняют оленьи стада подальше на север, где поменьше оводов и мошкары. Там олени пасутся на тундровых пастбищах, нагуливают жир, а когда зима наступает, тогда гонят их поближе к югу, где снег не такой глубокий, и сами пастухи, конечно, тоже кочуют вместе со своими стадами.
И мы уже думали, что совсем не увидим их на этот раз. Но однажды наш теплоход пристал к низкому берегу — взять рыбы у рыбаков. И вдруг видим: стоят у воды шесть оленей. Маленькие, не больше ослика ростом. Два безрогие, а у четырех на голове рога вроде сучьев, поросших мохом. Шерсть на оленях висела клочьями; у того бок голый, у того спина. Ножки тоненькие, а глаза огромные, как сливы. Олени стояли рядком, грустно смотрели на наш теплоход и тихонько качали головами.
— Ой, противные какие! — сказал кто-то, и все дружно согласились: некрасивые звери.
И мне тоже в тот раз они совсем не понравились. То ли дело — собаки: ловкие, красивые, веселые. Носятся по берегу, играют, резвятся…
И вдруг вспомнилась мне одна история, в которой участником был я сам…
Это тоже на Севере было, только зимой. Полетели мы с другом по делу на маленьком самолете. Полетели и заблудились в тумане. Час целый плутали, весь бензин сожгли и сели прямо на снег.
Сидим мерзнем. Хорошего ждать не приходится: есть нечего, костер бы развести. А из чего? Кругом снег один, ни деревца, ни кустика.
Вдруг смотрим: едет кто-то. В бинокль поглядели — пара оленей. А за ними узкие сани, а на санях человек с длинной палкой. Подъехал. Шуба на нем из оленьих шкур, и сапоги из оленьих шкур, и рукавицы такие же. На санках мешок из оленьей шкуры. Он достал из мешка оленьего мяса, накормил нас, посадил на санки и повез к себе домой.
А дом у него вроде большой круглой палатки и тоже из шкур. И постели в доме из шкур, и ковры на полу — тоже шкуры. И прямо на шкурах стоят глиняные плошки, и в них, как свечки, теплятся огоньки. Это жир олений горит в плошках, оттого и тепло.
Улеглись мы, закрылись шкурами, заснули. Проснулись, глядим — еще трое пришли, тоже все в шкурах. Это оленьи пастухи оказались. Они тут жили среди снегов, а кругом паслось их стадо — оленей триста, а может, и больше. Их зимой и кормить не нужно: они сами разрывают снег копытами и достают себе пищу. А если волки нападут — становятся в круг и рогами защищаются от волков.
Нас опять угостили горячим мясом, а потом мы рассказали о своей беде.
— Ничего, — сказали пастухи, — небольшая беда. Олешки выручат.
Потом один оделся потеплее — на оленью шубу надел еще шубу, — запряг в сани шестерку самых резвых оленей и укатил по снегу. А на другой день приехал и привез нам бензин.
Мы опять сели на сани и поехали к самолету. А провожать нас со всей тундры съехались оленьи пастухи. Мы все вместе взялись, сгребли снег с крыльев, залили бензин, завели мотор и полетели.
А олешки смотрели нам вслед умными глазами и тихонько качали головами, будто прощались.
Вот так нас олешки выручили. Это давно было, но и сейчас в тундре многих они выручают: и одежду дают человеку, и дом, и пищу, и тепло, и возят по снегу.
Вспомнил я этот случай, рассказал друзьям, и тут многие заспешили в буфет за хлебом и побежали кормить оленей.
Они не испугались людей. Как стояли, так и остались стоять. Жевали вкусный хлеб, моргали большими глазами и качали тихонько головами, будто благодарили за угощение.
А я смотрел и думал: «Вот сейчас некрасивые они, ленивые от жары… А к зиме отдохнут от назойливых оводов, обрастут новой шерстью, опять красавцами станут. А кому доведется — так пронесут по снежной целине, что дух захватит…»
Маки
Диксон встретил нас ветром и льдом. Тут в заливе лед сбился так плотно, что наш теплоход не мог как следует подойти. Его придавило боком к углу причала, и капитан боялся, как бы не проломило борт.
Мы с товарищем успели вскарабкаться на деревянную стенку. За нами еще хотели лезть пассажиры, но тут подбежали матросы и больше никого не пустили. Теплоход отработал машинами и отвалил. А мы так и остались на берегу.
Остались и пожалели. Было очень рано, часов пять утра, и порт еще спал. Спали огромные краны, вздрагивая во сне от холодного ветра. У причала, весь белый от инея, посапывая парком, спал большой пароход. Укутавшись теплым капотом, спал у ворот грузовик-самосвал.
В заливе над ледяной кашей клочьями поднимался пар, ветер подхватывал его и уносил куда-то… Холод был страшный. Может, зимой нам и не так холодно показалось бы. Но до зимы еще далеко было. А мы прямо из жаркого лета приехали сюда. Еще вчера слушали по радио, что в Красноярске тридцать градусов тепла. А тут уши щиплет и лужицы на причале все замерзли. Да еще ветер этот — только что с ног не валит.
И людей, как назло, никого.
Мы постояли, померзли и пошли в поселок. Не пропадать же тут. А в поселке авось кто-нибудь приютит, обогреет. Идем, смотрим по сторонам. Ну и места! Прямо в море срываются ржавые скалы. И в поселке тоже: куда ни глянешь — словно нарочно набросаны бурые глыбы. И дороги пробиты в скалах, и домики приютились на каменных косогорах. А тротуары, точно бесконечные мостики, бегут вдоль улиц, и кажется: перебирают, как сороконожки, сотнями высоких деревянных ног.
А главное — ветер. Налетит, ударит, да так, что скалы дрожат под его ударами. И люди точно вымерли все.
И вдруг видим: навстречу нам девочка лет восьми. В теплом красном платочке, в новых валенках, в нарядной зеленой шубке. Увидела нас, побежала бегом, встала — краснощекая, голубоглазая, белозубая. Стоит, а руки держит за спиной.
Наконец она отдышалась.
— Дяденьки, — спрашивает, — вы с теплохода, со «Чкалова»?
— С «Чкалова», — говорим.
— Ну, вот тогда вам… — говорит эта девочка и сразу выкинула руки из-за спины, и в каждой руке по букетику желтых цветочков.
И как будто сразу теплее стало на диксонской земле: вон там труба дымится, там чистое белье трепещет на ветру. И здесь, значит, живут люди, да еще такие вот краснощекие.
Мы хотели спросить эту девочку, чья она и как ее зовут. А она засмеялась, повернулась и побежала. Мы было за ней, да где там. Разве такую догонишь? Убежала. А букетики так и остались у нас в руках.
Стали мы рассматривать, что за цветы. А цветы интересные: желтые, как лепестки подсолнуха, только нежные, тоненькие, как папиросная бумага. На каждом цветке по четыре лепестка, вроде маленьких сердечек, а в середине зеленая ягодка поменьше рябины. И стебелек тоненький, гибкий, как зеленая веревочка.
Мы пошли дальше и, пока шли, все об этих цветах говорили: где их эта девочка достала, да как они называются, да есть ли где еще такие?
И вдруг видим — тут же на улице, между двух каменных лбов, на голой земле такие же вот цветы. Тут и травы-то нет, а они выросли и расцвели. Зацепились тонкими корешками, желтые головки прижали к холодной земле и ждут: может, ветер утихнет, может, солнце проглянет меж тучами?
И тут как раз на полминуты, может быть, пробилось голубое окно в небе, и ветер стих немножко. И эти цветочки сразу подняли головки навстречу солнцу и гордо так выпрямились: «Мы, дескать, первые здесь».
— Вон, видишь, — сказал мой товарищ, — держатся. А ты говоришь: «Человека сдует…»
Тут опять задул ветер, и солнце спряталось в тучах, и цветочки опять притаились.
А мы пошли к себе на теплоход. Он уже причалил. На теплоходе знающие люди нам сказали, что цветочки эти — здешние подснежники, а называются они «полярные маки».