Андрей Неклюдов – Золото для любимой (страница 33)
– Андреич просил передать, чтобы ты принес золото к разрезу. В субботу в девять вечера. Увидишь там его машину… – разъяснила Гуля.
– Суровая ты женщина. А что если не отдам? Ладно-ладно, не смотри на меня так.
– Федя, – она вдруг опустилась передо мной на землю, обхватив мои ноги.
– Да что ты?… – я попытался поднять ее, но, ничего не добившись, тоже присел рядом. Освободил от волос ее лицо.
– Гуля… Ну что ты, милая…
– Я поганка… Ударь меня. Ты должен меня ударить.
– О, это запросто! – воскликнул я воодушевленно. – Встань-ка! Мне этого давно хотелось, – и я принялся расстегивать на женщине брюки.
– Ты что делаешь? Перестань!
– Ты сама попросила. Я буду тебя шлепать. По твоей виноватой попке.
– Федя…
– Гуля, шлепать тебя я никому другому не позволю. Это моя привилегия.
– Федя… – она нагнулась и дышала мне в лицо, приоткрыв рот. – Федя, не здесь…
«Действительно», – очнулся я, оглядывая голую местность, вал дамбы, камыши, редкие темные силуэты ивовых кустов.
– Пойдем, – потянул я женщину за собой.
Чуть в стороне от хутора Вишняковского возвышались над землей, точно груди женщины-великанши, две копны сена…
Вот она, поколениями поэтов воспетая идиллия: звездная ночь, аромат сена и жаркие любовные объятия. Далеко не каждому выпадает такое – предаться любви в стогу (или хотя бы под стогом). Но нам повезло.
…Исчезли разом Андреич и Марат со своими головорезами, Сыроватко и Колотушин, старик Бурхан и Радик, исчезло все человечество. Остались лишь я и Гуля…
И только холодная степь да усыпанное звездами небо внимали нашим вздохам, горячему шепоту и протяжным звенящим нотам, столь же древним, как сама эта степь и как это глубокое царственное небо.
В тот же вечер, перед тем как уснуть, я обдумывал предстоящую в конце недели встречу с майором милиции.
Нет, так просто я им не дамся. Я готов подарить золото Гуле, мог бы, наверное, при необходимости пожертвовать его Радику, но отдать собственноручно этим отморозкам, этому гладенькому розовощекому Андреичу… Вот уж шиш! Но как поступить, чтобы не навредить своей женщине?
Несмотря на тревогу, я ощутил нечаянный прилив радости, назвав Гулю своей женщиной.
Глава 44. КУРАТОР ЕНДОВКИН
Случилось так, что как раз в эти дни приехал из столицы области на белой тупоносой «Ниве» главный «алмазник» Южного Урала Ефим Петрович Ендовкин. Приехал, чтобы проинспектировать нашу работу.
Сыроватко встретил его у самых ворот и ходил за ним по пятам, вытянув руки по швам, докладывая о результатах поисков, и отстал лишь, когда главный алмазник направился в огород, где кособочилась серая дощатая будка туалета.
Приезд Ендовкина сбил весь ход событий. История с золотом отошла на второй план. Я вынужден был вместе с Сыроватко и Колотушиным сопровождать гостя в его автомобильных маршрутах, а вечерами – вести профессиональные разговоры над разложенными на столе образцами и геологическими картами.
Все стали очень серьезными. Даже хозяева-башкиры, чувствуя в госте большого начальника, вели себя необыкновенно чинно, и что еще более удивительно – перестали пить самогон.
Лишь шофер Ендовкина, молодой и толстый детина, выставив из-за приоткрытой дверцы автомобиля длинные ноги в новых ярких кроссовках, врубив на всю громкость автомобильный магнитофон, беззаботно попивал привезенное с собой баночное пиво.
Первым делом поехали всей гурьбой в «синий карьер», как прозвал Сыроватко место, откуда он притащил рюкзак глины. Ему не терпелось представить челябинскому гостю выходы этих глин, которые он уже твердо считал измененными лампроитами (а те, в свою очередь, заранее считал алмазоносными).
Я уже бывал в этом карьере. Он представляет собой глубокую конусовидную воронку, напоминающую кратер. В его бортах обнажаются глины всех возможных цветов – красного, желтого, оранжевого, белого, черного, бурого… но только не синего. Я излазил ту воронку вдоль и поперек (почти что на пузе, как призывал нас Виктор Джониевич), но самое большее что нашел – пятнышки серой глины среди лиловатой и вишневой. И я ожидал, что Ендовкин посмеется над этим «синим» карьером и над нами – отрядом дальтоников.
Каково же было мое удивление, когда куратор, полазив с молотком по стенкам воронки (мы все напряженно следили за ним) и перепачкавшись глиной всех цветов (кроме синего, опять же), торжественно провозгласил:
– Это он! Тот самый синий разрез! Превосходно! Воистину, это – измененные лампроиты! – Он растер в пальцах кусочек сухой сероватой породы (которая отныне уже окончательно должна была именоваться синей). – Вот – афонитовая структура. Это, без сомнения, внедренная порода.
– К бабке не ходи, – радостно прибавил Виктор Джониевич.
– А откуда в ней галька? – выковырял я из стенки обрыва округлые катыши белых кварцитов. (Галька, замечу, показатель не внедренной, а осадочной породы.)
– Обломки могут быть захвачены из окружающих пород при внедрении.
– Но они же образуют слои…
Ефим Петрович не слушал.
– Вот эти глыбы мраморов… обратите внимание, какие они заглаженные! – восклицал он в запале. – Абразионные поверхности! – тыкал он молотком в изъеденные карстом (как до сих пор считалось) останцы мраморов. – Эти глыбы притащены магмой из глубины. Все это – гигантское магматическое тело! – обвел он широким жестом разноцветные глинистые стенки карьера. – Глыбы мраморов плавают в нем, как рифы.
Ему, похоже, понравился этот образ, и он несколько раз повторил: «плавают, как рифы». Возможно, он имел в виду айсберги…
Да, это еще более крутой самогипнотизер, чем наш Сыроватко, заключил я. При его столь буйном воображении он вполне мог бы сочинять романы (вместо геологии). Один из них назывался бы: «В поисках загадочной глины». Другой, например, – «Тайна синего разреза». Третий – «Рифы в океане синих глин».
Колотушин, слушая речи куратора, выглядел поначалу крайне озадаченным, но под конец дня посветлел лицом и поделился со мной своими соображениями:
– Я придумал, что мы напишем в годовом отчете. Мы напишем так, чтобы и прямо с Ендовкиным не соглашаться, и не опровергать. Напишем, якобы туффизиты
(То есть, мысленно он уже стряпал отчет.)
– Напиши, что на глубине предположительно залегают предположительные туффизиты, – посоветовал я.
– Виктор Джониевич такое не пропустит, – серьезно воспринял Кириллыч.
На обратном пути я все-таки не выдержал и обратился к главному алмазнику с вопросом:
– Если все это – тело лампроитов, превращенных в глину, то зачем его расковыряли старатели, да еще на такую глубину? Лампроиты, как вам известно, не золотоносны.
– Старатели – такие же люди, как и мы, они тоже могут ошибаться, – нашелся Ефим Петрович.
– То есть, вы все же допускаете, что и мы с вами можем ошибаться? – ехидствуя, поймал я чиновника на слове.
Глава 45. ГУЛЯЕМ!
Что же получается? В чем наши подлинные устремления? Сыроватко озабочен сохранением своего «статуса» в институте, изо всех сил старается «не выпасть из обоймы». Ендовкин добивается весомых финансовых вливаний в алмазное направление. Колотушин надеется еще на два-три года спокойной жизни (если алмазная тема не «сдохнет»). У хозяев-башкир и их гостей все помыслы сводятся к самогону. У меня в голове – Гуля и «золотая кружка». Мишке-шлиховщику вообще, похоже, всё «по барабану». А об истинном служении? О своей роли на земле?… О самой нашей земле, о ее сохранении? О том, наконец, как принести максимальную пользу отечеству? Выходит, ни у кого из нас нет настоящей гражданской позиции…
С чего я вдруг ударился в эти высокие материи – «служение», «гражданская позиция»?… Видимо, приезд куратора что-то во мне всколыхнул, точнее – взмутил. И возмутил. Я полагал, что он все расставит на свои места, а он привнес еще больше абсурда…
Вечером перед отъездом куратора Виктор Джониевич организовал ему «отвальную».
В тесной кухоньке пылал огонь в незакрывающейся печке, Бурхан помешивал половником в черном казане крупные куски картошки с кусками утиного мяса. На столе вокруг бутылок с водкой сгрудились чисто вымытые стаканы и кружки.
– Назначим овечкой? – спрашивал у всех Колотушин, нарезая желтоватое сало (из экономии он покупал порой не совсем свежие продукты).
– Как это? – не понял Ефим Петрович (остальные уже привыкли к специфическому юмору начальника и не удивлялись).
– Назначим свинью овечкой, значит, всем можно кушать, даже мусульманам, – весьма довольный собой, пояснил Кириллыч.
– Ну как, будут здесь алмазы? – обратился к главному алмазнику Радик.
– А как же! Мы уже нашли прямые доказательства. Синий разрез нашли!
Я собрался было возмутиться: мол, прямые доказательства – это уже сами алмазы, которых мы пока не видели, все остальное – косвенные признаки. Но остановил себя и даже шутки ради подыгрывал этому фанатику.
– Ефим Петрович нашел гигантское тело лампроитов! – с наигранной восторженностью воскликнул я. – Можно сказать, мы на нем сидим.
– Опять все расковыряют, последние леса сведут, – проворчал Бурхан. – Да и дом не пожалеют…
– Зато Радику работа будет, – вставил Виктор Джониевич.
– Он и так при деле, – неосторожно ляпнул старик.
– Синий разрез – это возле речки Санарки? – отвел разговор от себя Радик.
– Нет, ближе к Каменке, – пояснил Ендовкин.