Андрей Неклюдов – Золото для любимой (страница 22)

– Слушай, не надо меня воспитывать, – она посмотрела на меня с презрительной гримасой. – Прошу тебя. Ты два года меня воспитывал, я сыта этим по горло. Теперь я сама отвечаю за себя. И не надо на меня так дико смотреть. Ты всегда говорил о свободе, убеждал. Теперь я сама хочу ее – свободу. И много личного счастья.

– «Действия, совершенные в интересах личного счастья, далеки от нравственности», Кант, – холодно процитировал я (всего месяц назад я сдавал кандминимум по философии).

– С каких это пор ты стал таким высоконравственным?

– С тех пор, как мы поменялись ролями.

– Желаю тебе большой любви, – она тормознула легковушку, махнула мне небрежно и укатила – в новую вольную жизнь, в свободную любовь, в беспредельную свободу, о которой я сам всегда мечтал, которую воспевал, но которой оказался чужд.

Слишком много выпало за последние дни на мою долю потрясений, но эта встреча отняла у меня остатки душевных сил.

Выходит, Татьяна права: то, что Аня бросила меня – полбеды, беда в том, что я, возможно, и вправду сломал ей жизнь. Мои двухлетние проповеди дали всходы… Что теперь можно исправить? Ничего… Я не волен что-либо изменить. Это как если бы я долго раскачивал тяжелую вагонетку, и наконец она сдвинулась и покатила под уклон. Сперва медленно, так что ее еще можно притормозить, сунуть что-нибудь под колесо, но затем все быстрее и быстрее, и вот уже разогналась так, что ее не остановить, даже если самому броситься под колеса.

У меня нет доступа к ее душе – той душе, которую раньше она легко отдавала мне – «Возьми!», – а я отмахивался.

Глава 28. СТАЛКЕР

Повезло: Радик наконец-то взял меня с собой. Я не напрашивался, даже не намекал об этом своем желании, но оно, видимо, прочитывалось в моих глазах, когда речь заходила о карьерах.

И вот мы в карьере вдвоем. Радик шагает впереди, в потертом своем рабочем костюме, коротких сапогах. Я вижу его стриженый, похожий на мальчишеский, затылок. Любопытно, что у них с Тагиром затылки почти одинаковые: черная жесткая щетина образует спираль; у одного она закручивается по часовой, а у другого против часовой стрелки, как антициклон и циклон.

– Радик, откуда у тебя этот шрам? – спрашиваю я про рубец, белеющий у него ниже уха.

– Да так… было дело, – нехотя отзывается он. – В драке зацепили.

Наверное, то была не просто драка, а борьба за участки в карьерах, предполагаю я.

Мой проводник легко, привычно прыгает с камня на камень, обходит глинистые вязкие ямины дна котлованов. Вид у него праздный, однако глаза профессионально шныряют по сторонам. Там мимоходом поковырял железной скобой в щели скального выступа, тут выгреб из ложбинки глину и бросил на шершавую щеку мраморной глыбы:

– Пусть дождичком размывает. Глина уйдет, а золото все, сколько есть, останется, – поясняет мне.

Проходим мимо ржавой, переломленной посредине трубы. Радик сует в нее голову.

– В таких трубах, бывает, кое-что остается, – слышу его гулкий потусторонний голос. – Особенно на стыках, где манжета наварена или где латка. В щелях, в общем… – добавляет он, высунувшись.

Я тоже заглядываю в какую-то трубу.

– Нет, в этой не будет, – улыбается знаток. – По ней воду подавали. Надо смотреть в трубах пульпопровода, они пошире и стенки толще.

Метров через сто он снова притормаживает.

– Вот тут надо шурф копать, – ковыряет он сапогом песок у края небольшой оплывшей котловины. – Тут как раз головка прибора была. Часть золота уходила – не все брали, торопились. Вообще непонятно, какая штука, – взглядывает он на меня озадаченно. – Работаем… Как только металл попер, так все останавливают – и прибор на новое место. Я так думаю: кто-то себе на потом припас оставлял.

– Похоже, – соглашаюсь я.

Попутно Радик поведал мне о технологии добычи.

Подробности золотодобычи

Артели на Кочкарской площади работали до 1992 года. Карьеры вскрывались в основном бульдозерами. Золотоносную породу сгребали с ближайшей площади и, навалив гору, толкали уже с этой горы в воронку промприбора или гнали в него же по пульпопроводу. Там она просеивалась через грохота с различной величиной ячеек, затем вместе с водой поступала на колоду, где были положены резиновые коврики, в ячейках которых золото и оседало. А чтобы удержать тонкое пылевидное золото, на коврик лили ртуть. Драгоценный металл растворялся в ней, после чего ртуть выпаривали.

– Много ртути ушло, – покачивает головой Радик. – Тут везде ртуть. В озерах рыба мелкая – не растет из-за ртути. – (Это собственная гипотеза Радика, наукой пока что не подтвержденная). – Золота тоже много ушло. Бывает, колоду забутурит глиной или свинцом забьет, где свинцовая руда попадает – и золото все мимо.

И тем не менее, в последние годы существования артелей в них брали по сто – сто пятьдесят килограммов за сезон. Это не так уж мало. И золото здесь, как уверяет Радик, высшей пробы, червонное. (Я потом специально смотрел в отчетах и убедился, что он прав.)

– Вот тут, – Радик любовно провел ладонью по гладкому волнистому ложу извилистой промоины в светло-сером теле мраморного останцб. – Тут мы с Тагиром за день добыли граммов пятьдесят. Ничего так.

«Пятьдесят граммов!» – мысленно ужаснулся я. Пятьдесят граммов даже на тонну грунта – это ураганное содержание, редко встречающееся даже на богатейших месторождениях (три-пять граммов на тонну в россыпях – уже хорошо). А тут – пятьдесят! Да и не на тонну же.

– Дождь целый день шпарил, – продолжал рассказывать Радик. – Тут ручей образовался, да. Мы прямо в нем разложили коврик и только успевали кидать на него. И еще что хорошо: в дождь тут никто не шляется, можно спокойно заниматься делом.

Я огляделся внимательнее. Мы находились неподалеку от того места, где я добыл первое свое золото…

– Кто-то здесь был до нас, – заметил Радик недовольно, осматривая столбообразные, с волнистой, дырчатой поверхностью громады мраморов. – Кто-то работал, – поддел он носком сапога рваный полиэтиленовый пакет с остатками песка.

Действительно, в борту карьера все было расковыряно, камни выворочены и отброшены в сторону, образуя беспорядочную кучу, а под скальным уступом зияла нора. Радик оглядел ее деловито, поковырял лопатой спрессованные слои глины, песка, гальки и валунов.

– Кто ж тут мог работать? – задал я вопрос, в то время как мой наставник, едва ли не прильнув щекой к шероховатой поверхности камня, внимательно изучал полость. – Кто-нибудь из здешних?

– Нет, приезжают отовсюду. И не боятся, в открытую моют. Хороший грунт, – пробормотал он про себя, растирая в пальцах грубый серый песок. Поскоблил перочинным ножиком рифленую поверхность мраморного массива. Что-то выковырял:

– Он!

– Кто? – присел я на корточки рядом.

– Самородок. Маленький, грамма на полтора. Но должны быть и поболе.

– Возьмем пробу? – развернул я предусмотрительно прихваченный с собой рудный мешок.

Мешок набили под завязку, и я спрятал его наверху, в гуще молодых сосенок.

Радик тем временем, присев на четвереньки, отвалил несколько камней от подножия скального уступа и из неожиданно открывшейся там второй полости извлек какой-то темный странный предмет.

– Неплохо сработано, – покачал он головой, разложив эту конструкцию, точно книгу, отчего она значительно удлинилась, и получилось нечто вроде уменьшенной детской горки с бортиками и множеством поперечных реек. – Таким много можно перемыть.

Между тем солнце поднялось выше и проникло в глубь каменного лабиринта, отчего впадины и норы в телах мраморов проявились резче.

Радик подвел меня к одиночному мраморному останцу, в котором на уровне человеческого роста зияла, словно дупло, овальная (точнее даже, сердцевидная) дыра. Подтянувшись и заглянув туда, я увидел, что нора уходит вертикально вниз и там расширяется.

– Вот где полно золота, – усмехнулся Радик. – Тут как раз неподалеку стоял монитор, и все сюда набивало.

Заинтригованный, я подкатил к подножию камень, встал на него и попробовал протиснуться в этот Сезам с его потенциальными богатствами. Но не тут-то было: не проходили плечи.

– Может, Тагир пролез бы, – обернулся я к Радику.

– Нет, Тагир уже пробовал. Пробовали мы с Тагиркой, да…

Но я никак не мог успокоиться и принялся крушить края дыры молотком, расширяя проход. Забросил туда пустой рудный мешок. Затем, весь вывернувшись, словно циркач, словно змея, повторяя своим телом изгибы стенок, насколько мог, протиснулся внутрь, точно в темный кувшин, и там, орудуя вслепую одной предельно вытянутой рукой (вторая была крепко зажата), обдирая кожу, с муками, тяжело дыша, нагреб в мешок примерно с полведра какой-то крошки.

Когда же я, взмокший от напряжения, весь в белой известковой муке, выбрался на свет божий, напарник, взглянув на добытое с таким трудом крошево, сочувственно вздохнул:

– Пусто будет.

Да я и сам знал, что в такой рыхлятине золото не задерживается, оно все под ней, внизу, у твердого дна этого колодца (у плотикб), куда добраться мне не хватало длины руки.

И все же я не удержался – промыл одну порцию материала и убедился в абсолютной правоте своего гида.

Перед тем как пуститься в обратный путь, Радик взвалил на плечо найденный самодельный промывочный агрегат. Я еще подумал: не слишком ли он рискует, забирая чужое? Ведь законы тут, как я понял, жестокие. Однако ему виднее.