Андрей Молчанов – Экспедиция в один конец (страница 42)

Старпом напоминал сонного, хорошо отобедавшего льва, уже приглядевшего себе будущую закуску, но не спешившего спугнуть ее в отсутствие актуального аппетита. Так, по крайней мере, казалось Каменцеву, в чьей крови циркулировал обильно и неустанно вырабатывающийся адреналин.

Итак, за исключением упрямого старпома, вся остальная команда дисциплинированно прошла через санчасть, и вскоре Каменцеву пришлось убедиться, что следами ранений, полученных на поле боя, отмечено шестнадцать человек. Процент, что и говорить, значительный. Однако все матросы без исключения представляли собой тип людей закаленных, основательно тренированных физически и явно прошедших военную школу, чья аура была свежа и очевидно различима. Отдельным списком проходили рыхлые специалисты–арабы, тщедушный, прибитый каким‑то неведомым несчастьем Филиппов, траченные временем специалист Забелин, подлюга Крохин и некто Уолтер — бизнесмен, ответственный за оснащение судна научным оборудованием.

Таким образом, худшие, хотя и по–прежнему неясные подозрения Каменцева подтвердились: на судне существовал связанный единой религией коллектив, причем славянская часть данного коллектива неукоснительно исполняла все исламские ритуалы, хотя таковое исполнение проходило втайне от чужих глаз. Однако въевшиеся в натуру привычки, как бы тщательно они ни скрывались, порой проявлялись довольно отчетливо, и однажды Каменцеву довелось наблюдать сцену, когда ученый араб, небрежно обратившись к русаку–боцману с каким‑то, видимо, распоряжением, получил в ответ рабский поклон, причем ладони моряка при данном поклоне механически–отработанным движением переместились на грудь.

Что могло связывать этих людей?

Мысли одна чуднее другой лезли в голову Каменцева, но к какой‑то определенной версии он не приходил.

Желание посоветоваться с Крохиным отсутствовало — прошлому партнеру по бизнесу он не верил. А его связи с мафией, да и сам факт участия в плавании, наводили опять‑таки на туманные подозрения о каверзной подоплеке присутствия явного дилетанта в составе научной экспедиции.

С другой стороны, стоило ли пытаться разрешать выпавшую ему загадку? Тем более если его окружали какие‑либо сектанты или пираты, то судно уже смело можно было считать захваченным ими, и, прояви Каменцев любознательность, дорожку за борт ему обеспечивало любое неосторожное словцо.

Оставалось полагаться на благоволение судьбы и слепо следовать в колее выработанной схемы: минимум общения, четкое выполнение обязанностей по службе и — безоглядный, как побег с зоны, рывок в глубь Американского материка со стартовой полосы долгожданного пирса.

Однако способностью к самоуспокоению натура Каменцева не отличалась, и потому, напустив на себя некую сонную рассеянность, внешне ни к чему не прислушиваясь и не присматриваясь, он усиленно стал тренировать боковое зрение и барабанные перепонки, не упуская ни одной детали, ловя каждое слово, копя материал для анализа и, соответственно, необходимого действия.

Хотя какого там действия! Случись что, как он с удручением сознавал, противостояния враждебной силе он не окажет и никуда не сбежит: судно вышло из аппендикса Балтики, впереди расстилалось холодное Норвежское море, и деться с борта было категорически некуда. Тем более его паспорт хранился в сейфе капитана и подлежал возврату в руки владельца исключительно при схождении на чужеземную сушу, в организованном порядке.

Одиночество и вернувшийся затаенный страх — теперь уже неотступный глодали Каменцева. Хотелось выговориться, найти единомышленника и друга, но таковые поиски тоже сопрягались с известным риском.

Выходя на палубу, он всматривался в окружающую его бесконечность черной глухой воды, испещренной "салом$1 — оловянными пятнами смерзшихся ледяных игл, с каким‑то отчаянием понимая, что вновь очутился в тюрьме и суровое море охраняет его надежнее всякого конвоя, а вода несет ту же смерть, что и автоматы, единственно — убивая без компромиссов, наверняка не допуская ни осечек, ни промахов.

Ночью он вскакивал, прислушиваясь к редким шагам в коридоре, и подумывал, где бы найти хотя бы какое‑нибудь оружие, дарующее смешную в общем‑то иллюзию уверенности в себе.

Однажды, движимый не то любопытством, не то томлением повседневной неизвестности, он постучался, якобы в поисках спичек, в каюту, где обитали ученые арабы, размещенные попарно.

Дверь ему открыли не сразу.

Прошло около минуты, прежде чем в проеме двери показалось чье‑то лицо, на котором сразу же различил Каменцев агрессию неприкрытого раздражения и неприязни.

Тем не менее, заискивающе улыбаясь, он осведомился относительно спичек, приметив сквозь опущенные долу глаза, что в двухместной каюте скопилось человек шесть, одетых в одинаковые блекло–бежевые, похожие на пижамы, одежды свободного покроя и в чалмы. Неясные длинные тени качались на стенах. В воздухе стоял душный, с паленой горчинкой, аромат каких‑то восточных благовоний. На стенах висели тряпичные плакаты, испещренные арабскими письменами. Здесь явно происходил какой‑то религиозный обряд.

Человек, приоткрывший дверь, грубо, на плохом английском, рявкнул, что ни спичек, ни зажигалок здесь не держат, после чего дверь выразительно и резко захлопнулась.

Вернувшись в каюту, Каменцев попытался заснуть, но из вымученной, воспаленной дремы его выдернул раскаленными щипцами звук чьих‑то ночных шагов, вкрадчиво шелестевших по ковровой дорожке коридора.

Кошачьим прыжком приблизившись к выдвижной двери, он слегка отвел ее в бок. Затем, дотянувшись до тумбочки, взял миниатюрное зеркальце, прислонив его к косяку на уровне щеки.

В скупом свете приглушенно горевших плафонов увиделся старпом Сенчук.

Нет, не Сенчук, а человек, лишь внешне его напоминающий.

Дневная мягкость черт лица старпома словно перетекла в жесткие складки, а неизменная поволока добродушия во взгляде исчезла, будто носил он некие контактные линзы, затеняющие тигриный, твердо и безжалостно устремленный к цели–жертве взор, и жуть пробрала Каменцева от такого преображения этого громоздкого, неуклюжего на вид человека, ныне похожего на оборотня, двигающегося легко и пружинисто…

Или так казалось ему — измотанному беспрерывной нервотрепкой прошедших дней?

Старпом остановился у двери каюты штурмана.

Донесся мягкий щелчок ключа, и он вошел в каюту.

Каменцев, покусывая пересохшие от волнения губы, погрузился в ожидание.

Через пятнадцать минут с противоположной стороны коридора показался штурман.

Каменцев замер, ощущая, как деревенеют пальцы, прижимающие к пазу косяка зеркальный прямоугольник.

Штурман достал ключ и уже хотел вставить его в паз замка, но передумал: склонившись к двери, прислушался, затем неуверенно осмотрелся по сторонам, а после согнутым указательным пальцем постучал в дверь.

Ответа не последовало.

На лицо штурмана легла тень озабоченности. Он прислонил ухо к пластиковой облицовке, но, не различив за ней, видимо, ни малейшего звука, ожесточенно и настойчиво заколотил в дверь кулаком, с беспокойством вопрошая:

— Кто там?!

Ответа он вновь не услышал и потому усилил напор, колотя в дверь уже коленом, но тут она внезапно и легко отодвинулась, после чего до Каменцева донесся неясный разговор, в котором голос штурмана — неожиданно визгливый и требовательный — выделялся на фоне другого, уверенно–безмятежного, старпомовского, но диалог быстро оборвался, смененный в одно мгновение наступившей тишиной.

Прошло еще около получаса, дверь каюты снова открылась, из нее, недоуменно пожимая плечами, вышел Сенчук, со вздохом закрывший замок с наружной стороны и отправившийся восвояси в сторону, противоположную той, где располагалась каюта судового врача.

Тем самым, к огромному облегчению Каменцева, старпом избавил его от необходимости спешного и незаметного задраивания двери, чей звук мог разоблачить тайное наблюдение за ночным коридором.

Присев на диван, Каменцев, отдуваясь, долго качал головой, одновременно растирая онемевшую руку.

Сам собой напрашивался вывод: здоровяк старпом, наотрез отказавшийся от вакцинации, наверняка связан со штурманом какими‑то таинственными взаимоотношениями и также наверняка имеет биографию сложную и загадочную.

Не оставалось сомнений и в том, что теперь ему, Каменцеву, жизненно необходимо отыскать надежного соратника, ибо, как он с растерянной усмешкой подумал, один в поле не трактор…

Но с кем можно говорить не просто откровенно, но и в расчете на дельный совет?

Вновь всплыла кандидатура Крохина, прислуживающего ныне пакистанцу. Нет, с Крохиным связываться не стоило. Уже хлебнулось благодаря ему горюшка, и в добавке нужды нет.

Оставались двое: Забелин и Уолтер.

Однако Забелин поддерживал явно дружеские отношения со старпомом, часами просиживал в его каюте, и данный факт Каменцева теперь здорово настораживал.

Теперь — Уолтер, попавший на судно явно по случаю, открыто выражавший досаду перед плаванием в безрадостных северных водах и с видимым нетерпением дожидавшийся, когда "Скрябин", минув предполярную Атлантику, окажется в благодатных тропических широтах.

Этот жизнерадостный и уверенный в себе человек отличался открытостью, доброжелательностью и совершенно не скрывал, что своим пребыванием на "Скрябине" преследует чисто коммерческий интерес, расценивая данное экзотическое путешествие как одну из досадных издержек бизнеса.