Андрей Миллер – Ведьмы не плачут (страница 2)

— А у тебя как дела, Либби? — Ганс обратился к другой ведьме. У этой были порваны рот и ноздри, зато оба глаза остались на месте. — Хошь, можем седни с тебя начать?

— С меня начни!

Палач вздрогнул. Голос доносился из скрытой в самом темном углу клетки. Хольда! Единственная ведьма, которую Ганс знал по имени. Единственная ведьма, которую он боялся. Хотя каждый раз забывал об этом страхе, прежде чем утром войти к заключенным.

Ганс почти не помнил жизни до подземелья и совсем не помнил подземелья без Хольды. Они с Каспаром никогда не вытаскивали ее из клетки. Кажется, у палачей был какой-то приказ не трогать древнюю ведьму… А может, они сами себе это внушили из страха? Никто ведь не проверяет, тут сопляк прав.

Ганс медленно и неохотно побрел вдоль клеток с «Либби». Палач сам не понимал зачем. То ли не хотелось терять лицо при заключенных, то ли старуха как-то околдовала его.

Выглядела Хольда по-настоящему страшно. И дело было не в огромном носе, не в кривых острых зубах, не в пожелтевшей дряблой коже. Даже не в ступнях разного размера. Нет! Мало ли на свете уродливых старух? Да и кто ж не превратится в урода после бессчетных дней в заточении… Соль в другом.

Хольда была жирной. В подземелье, где сами палачи сидят на дерьмовой каше, черством хлебе и воде, а уж ведьмам хлеб и вовсе дают раз в три дня. Если не забывают. В подземелье, где даже крысы не водятся. В подземелье, куда начальство-то спускается раз в сто лет, а посторонних не бывает вовсе. И здесь сидела старуха настолько жирная, точно жрала одни свиные шкварки. И пахло от нее не дерьмом и мочой, а чем-то вроде ржи.

Вот это Ганса пугало до зубной боли.

— Не велено с тобой работать, карга. — Ганс пытался говорить уверенно. — А то б я тебе на раз в рот грушу вставил. Слыхала про такое? Железная, с лепестками сложенными. Суешь ее в рот али в другую какую твою дырку, винтик крутишь, она и распускается. Как цветок по весне. И рвет что пасть, что жопу, что манду! Хошь?

— Еще бы, кляйне Ганс… Но ты только обещать умеешь. А ведь такая честь!..

— Уж прям и честь?

— А ты как думал, дурак? Давно ли последний раз бывал в церкви? Вы все любите пытки. Любого святого возьми: кого львы сожрали, с кого шкуру спустили… а боженька ваш — он же к деревяшке приколоченным болтался? Миленько. Ты представь, если бы латиняне с ним грушу твою в ход пустили? Носил бы тогда весь христианский народ такие грушки на шее. А крестоносцы бы у магометан куски той самой груши отбили. И вы бы потом эти железки, в святой заднице побывавшие, на мессах лобызали! А уж крестились бы как!..

Хольда сложила пальцы правой руки наподобие лепестков тюльпана — и резко их растопырила. Ганс невольно вскрикнул и отшатнулся.

— Что там у тебя?! — послышалось из пыточной.

На этот раз старый палач обрадовался голосу Каспара.

— Ты где застрял, соплежуй? Отпирай ту Либби, которая с рваным ртом, да потащили ее!

Вернув хотя бы малую толику уверенности в себе, Ганс смачно плюнул (но не в Хольду, а на пол — побоялся) и поспешил к самой дальней клетке.

— Кляйне Ганс, ты же не дослушал! — крикнула вслед старуха. — Мученицы и чудеса творить горазды! Ты только попроси. Авось кто и воскресит того Лазаря, что у тебя в штанах!

Каспар обычно старался избегать размышлений о виновности или невиновности заключенных этого подземелья. Ведь если уж начистоту, то Ганс был прав: не их умов дело. Однако что касается Хольды — вот здесь палач не испытывал сомнений. Она точно была ведьмой.

Самой настоящей.

Юноша был уверен в этом не из-за жуткой внешности старухи, хотя Хольда и правда пугала уже одним своим видом. Почему палачи никогда не открывали эту клетку? Да, Ганс и Каспар сами себе выдумали отговорку про какой-то особый приказ, но это глупости. Просто они оба догадывались, что Хольда не боится никаких мучений. Ей все нипочем, в отличие от прочих заключенных — да и в отличие от Каспара, для которого каждый рабочий день становился чем-то вроде пытки.

Она была ведьмой, это точно. И такой, от которой стоит держаться подальше. Угодно этой омерзительной карге издеваться над палачами каждый раз, когда они показываются ей на глаза? Пускай, ведь Хольду это искренне веселило.

А Каспару совсем не хотелось узнать, какова она в гневе.

Девушка, которую они первой приволокли в пыточную, Хольду ничем не напоминала. Она была не старше Каспара и попала в этот подвал настоящей красавицей — но на днях Ганс хорошо потрудился над ее лицом. Теперь разодранные до самых ушей щеки обнажали окровавленные зубы, а от мило изогнутого кверху носа мало что осталось. Как и от густых золотистых волос, большую часть которых спалили.

Работа есть работа, но Каспар предпочел бы пытать ее как-то иначе. А вот Гансу, похоже, было приятно изуродовать нечто красивое.

— Ну шо, давай ее на дыбу.

Некоторых заключенных и вдвоем было не так-то легко зафиксировать на дыбе-ложе, но эта девчонка почти не сопротивлялась. Каспар затянул петли на ногах, а Ганс занялся руками. Ведьма заскулила уже только от этого: веревки давно не оставили живого места на ее тонких запястьях и лодыжках. Сплошные синяки и глубокие ссадины.

— Ну, крути колесо счастья! А я за инструментом.

Каспар отвел взгляд в сторону и начал крутить похожее на штурвал корабля колесо.

С шумом завертелись валы, заскрипели толстые веревки. Кажется, связки и суставы несчастной тоже издавали скрипучий звук. Она не кричала, слышалось только сдавленное мычание. Девчонка наверняка думала, что крики доставляют палачам удовольствие — а это единственное, в чем она хоть как-то могла противиться своим мучителям.

— Каспар, шо-та я не слышу нихера! Крути до отказа!

— Да я уже до отказа натянул. Дальше не крутится.

На самом деле можно было крутить и дальше — если задаться целью совсем разорвать связки, разрушить суставы. Но после этого придется таскать заключенную на руках, а кому это надо? Одна такая поломанная, какая-то иностранка, валялась сейчас в своей клетке: после пыток не могла даже сидеть. От нее проку мало, лучше оставить в покое. Начальник приедет — разберется.

— А-а-а, значицо, она духу в клетке набралась… ну это ничо, это мы сейчас…

Смотреть ведьме в лицо юноша не хотел. Не потому, что оно превратилось в нечто совершенно отвратительное: он куда больше боялся боли, ужаса и ненависти в глазах. А еще хуже — если во взгляде уже не осталось даже этого, только отрешенность и пустота. Видеть такое было особенно тяжело.

Это означает, что человек окончательно сломлен. Мертв еще при жизни. Церковь говорила, что бескровная смерть на костре может помочь спасению душ ведьм и колдунов. Но сколько крови они проливали прежде, чем взойти на костер? И оставалась ли в изувеченных телах какая-то душа?

— Она плачет.

Юный палач не видел этого, но слышал.

— И шо?

Ганс гремел инструментами за спиной Каспара: в наведенном ими идеальном порядке все-таки нашелся изъян. Нечто очень нужное палачу куда-то запропастилось.

— Я слышал про ту книгу… книгу, которая на столе у каждого инквизитора. В ней говорится, что ведьмы не могут плакать.

— А ты ее читал, дубина?

Каспар промолчал.

— То-то и оно. А я читывал книжульку эту. Дык там черным по белому рядом сказано: мол, ежели плачет — то все равно ведьма!

Ее тело пока еще оставалось красивым, если не обращать внимания на кровь, грязь и синяки. Особенно с точки зрения того, кому нравятся худые, изящные женщины — с длинными ногами, не слишком широкими бедрами и небольшой грудью. Каспар был как раз из любителей подобного. Но никакого желания нагота ведьмы у него не вызывала: слишком омерзительна была сама ситуация. Это Ганс вечно пускал слюни на обнаженных узниц, хотя Каспар ни разу не замечал, чтобы напарник насиловал кого-то из них. А ведь они все время друг у друга на виду. Выходит, Хольда не врала о мужском бессилии?

Ох, вот об этом еще не хватало думать.

Ганс вернулся с длинными щипцами, светящимися от жара, и острым ножом.

— Да ты окрепла, Либби! В прошлый-то раз сразу нюни распустила… теперь молчишь. А если так?

Старик сунул раскаленные щипцы ведьме между ног. Вот теперь она закричала — да так, что пронзительный высокий звук больно резанул по ушам. За стеной громогласно захохотала Хольда, Каспар почувствовал запах горящих лобковых волос. Девушка мелко затряслась всем телом: она бы дугой изогнулась от боли, но туго натянутые веревки не позволяли этого сделать.

— Вот! Вот об этом, Каспар, я толкую. Если они не орут, какая ж это работа? Халтура. Таааак… Шо думаешь: справа или слева начать?

— Все равно.

— Равно-говно… справа или слева, я тя спрашиваю?

— Ну… начни справа.

Ганс ухватил щипцами правый сосок девушки, оттянул его, поднес нож. Несчастная задергалась сильнее прежнего, а это наверняка тоже причиняло страдания — дыба все-таки. Она не молила о пощаде, прекрасно понимая, что это бессмысленно. Просто кричала так, будто надеялась силой своего голоса обрушить эти сырые своды — как трубы сокрушили стены древнего Иерихона. Завалить камнями себя, своих мучителей, остальных заключенных… и даже хохочущую Хольду.

Каспар предпочел не смотреть на дальнейшие манипуляции напарника. Такое ощущение, будто старику не давало покоя существование в ужасном месте хоть чего-то красивого.

День тянулся медленно, словно очередная ведьма на дыбе. Понять, светло или темно нынче снаружи подземелья, было невозможно — и это усугубляло однообразие вусмерть надоевшей работы. Чтобы не поехать крышей, Ганс приноровился измерять время в «Либби» и сверяться с урчанием живота. Сейчас, по его ощущениям, было без двух иголок под ногти четыре Либби, а значит — близился обед. Желудок говорил о том же.