Андрей Миллер – Ужасный век. Том I (страница 93)

Интересно. Что за корабли такие, что за моряки? Вряд ли это было дело ума Игги, но всё-таки… Насколько он слышал, в балеарском флоте сейчас полный порядок, и его моряков ни с кем не спутаешь. Вроде бы их уже в форменную одежду облачили! Стоило сходить в гавань, поглядеть на те корабли. Поспрашивать. Когда ставишь людям кружку-другую, языки развязываются быстро. А Игги деньгами не дорожил, по крайней мере сейчас. Слишком быстро их стало много: двойное жалование за плащ плюс доля десятника.

— Ладно, пошли к Бо.

Однако до тента, под которым лежал Бо, Игги не дошёл. По дороге он сказал товарищам, что догонит после — и нырнул в сторону, потому что увидел кое-кого.

Гретель нынче надела не самое своё красивое платье, и грязный кожаный фартук не добавлял изящества, а её роскошные золотистые волосы были собраны в узел. Но она всё равно впечатляла, что тут говорить? Женщина отмывала запачканные кровью руки, склонившись над корытом, и на её зад глазел каждый проходящий мимо.

— Привет!

Гретель подняла глаза. Большущие, оттенка голубого льда — и с чем-то таким, что не у каждого солдата встречается. Суровая женщина.

— О, здравствуй! Ты чего всё с повязкой?

— Ну… не зажило ещё. — соврал Игги.

Кажется, Гретель всё прекрасно поняла, но развивать тему не стала.

— Красивый плащ. Говорят, ты заслужил.

— Говорят, их просто так не дают.

— О, это правда.

Хоть и до сих пор очень красивая, но Гретель годилась юному Игги в матери. И под «ржавым» знаменем стояла уже очень, очень давно. Где-то с тех времён, когда десятника зачали в обозе. Она превосходно знала, что такое плащ и как он достаётся.

— Ты чего-то хотел?

— Да. Слушай… в общем, ну…

— О, слова настоящего командира. Пора в сержанты!

Игги стало неловко, что он так мямлит. В самом деле, уже не простой солдат ведь!

— Короче, я… Фархана. Её ведь забрали из Фадла. Я слышал, что она где-то здесь.

— Может быть. И на что она тебе?

Игги сам не очень понимал, на что. Его просто мучила совесть, как это ни странно для человека, ничего кроме обычаев войны в жизни не знавшего. Может, потому что подобное с ним вышло впервые? А может, было в той девушке нечто особенное. Поди разберись, но думал он о Фархане постоянно.

— Ну… я с ней хочу поговорить.

— Миленько… — Гретель вытерла руки об свою солидную грудь. — И что ты ей скажешь?

— Ну…

Игги понятия не имел, что он ей скажет, хотя выведал у Карла кое-какие фразы на мураддинском специально для этого. «Прости»? Ну да, смешно. Ага, милая, прости: я не хотел тебе зла, просто очень разозлился на всех муррадинов из-за того, что один из них выбил мне глаз и разворотил пол-лица. А ведь я был таким славным молодым красавчиком! Правда, после насилия над тобой глаз не вернулся, но может, тебе понравилось? Вот мне понравилось меньше, чем ожидал. Но ты всё равно была лучше дешёвых шлюх, с которыми доводилось прежде!

Какой идиотизм.

Гретель вдруг улыбнулась, склонив голову набок. Тонкая витая прядь выбилась из её нехитрой причёски, ледяные глаза немного потеплели.

— Мой тебе совет: забудь. Здесь у всех руки по локти в крови и дерьме. Даже у меня. А у многих по самые плечи.

Это Игги как раз понимал, только отчего-то пока не умел толком применить к себе. Хотя… если подумать: сколько людей он уже успел убить? И не прикинешь. Очень многих. Десятки. С таким багажом как-то глупо строить из себя невинность.

— Ты ведь пришёл к другу, да? Поспеши, он будет рад.

И то верно. Игги кивнул на прощание и зашагал прочь.

Глава 3

Ирме было стыдно подслушивать, когда Шеймус вёл совет с лейтенантами, но иногда она это делала. А потому знала, что насчёт судьбы Фарханы звучали разные мнения.

Само собой, Люлья предлагал по-тихому избавиться от девушки самым простым способом. Концы истории Мансура ар-Наджиба в воду — самое рациональное решение. Ангус говорил о том же чуть менее холодно, но всё-таки отнюдь не склонялся к милосердию. Однако Регендорф и Бенедикт были против. Оно и понятно: один всё ещё сохранял нечто рыцарское — несмотря на то, что давно лишился титула. Другой хорошо помнил, что когда-то был миссионером, и чуть хуже — о том, куда путь веры и милосердия его завёл.

Никто не приходил в Ржавый отряд от хорошей жизни, но Бенедикт — уж точно в наименьшей степени из возможных.

Шеймус отложил решение. Ему тогда ещё было очень плохо из-за раны. И тут Ирма решилась попробовать повлиять на него — редкий момент, когда такое казалось возможным.

«Я очень редко тебя о чём-то прошу, ты знаешь, но…»

Кажется, удалось.

По крайней мере, сейчас они с мураддинкой приближались к дверям капитанских покоев. Быть может, Фархана не вполне понимала, по какой великой её удаче до этого дошло.

— Не волнуйся. — шепнула ей Ирма по-мураддински. — На самом деле он не такой, просто это… ну, сразу не поймёшь.

Фархана, конечно, выглядела подавленной. Она была гораздо ниже Ирмы, совсем хрупкой, а теперь, казалось — вовсе ветром сдует. Девушка не снимала головной платок даже во дворце: ни к чему кому-то видеть её лицо.

Впрочем, во дворце Фархану держали с самого прибытия в Альма-Азрак, а привезли сюда в крытой телеге. Шеймус не испытывал ни малейших сомнений, что среди солдат полно мураддинских шпионов: за четыре года отряд набрал множество местных рекрутов, среди них обязаны были оказаться совсем не случайные люди. Таковы реалии войны, никуда не денешься.

А во дворце всё-таки находились самые проверенные. Вряд ли Шеймус по-настоящему доверял кому-то кроме лейтенантов, нескольких телохранителей и Ирмы, конечно. Но тем, в ком он мог подозревать шпионов, точно находились далеко.

Айко затворил за женщинами двери.

Капитан сидел у окна. В этом мягком позолоченном кресле Ирма могла лечь, но под Шеймусом оно казалось крохотной табуреткой. В руках у капитана была книга — внушительный том в чёрном переплёте. В свободное время он всегда читал: почти так же часто, как тренировался.

Читать Шеймуса научили при штабе Мендосы — когда командор приметил молодого сержанта, дал лейтенантский плюмаж и приблизил к себе. Шеймус неспроста так уважал Мендосу: всегда прямо говорил, что никому из людей не обязан больше. Кабы не убийство командора — прямая дорога в балеарские генералы.

Не только жизнь Ирмы резко свернула на совсем иной путь. Так вышло со всеми людьми в этой комнате.

— Я читать-то могу до утра. — негромко произнёс капитан. — Раз пришли, так присаживайтесь и говорите.

Ирма усадила Фархану на софу напротив и сама расположилась рядом. Хотя Шеймус предложил говорить им — но начал это делать сам. На куда более уверенном, беглом мураддинском, чем Ирма.

— Я не стану извиняться за то, что с тобой случилось. Такова война, и уж поверь: я хлебнул от неё больше многих. Мои солдаты — не герои баллад. Они ведут себя как солдаты, и их невозможно за это судить. Но если тебе важно, скажу: мне жаль, что так вышло. Надеюсь, ты понимаешь разницу между сожалением и извинениями.

Фархана кивнула.

— Если ты не совсем глупа, то должна понимать: для нас было бы куда проще от тебя избавиться. И всё, что обо мне говорят — сущая правда. Я самое жуткое и свирепое чудовище на свете. Только быть чудовищем и быть уродом — тоже немного разные вещи. Надеюсь, и это ты понимаешь.

— Я очень благодарна, что…

— Пфф! Прекрати, пока не за что меня благодарить. Благодари лучше Мансура за то, что он был совершенно отвратительным, спесивым, напыщенным куском дерьма. Жаль, что так и не вышел против меня в Муанге: я бы с огромным удовольствием выпотрошил его. А я очень редко получаю удовольствие, когда убиваю человека.

— Мансур — старый враг моей семьи. Он много лет назад поклялся отомстить.

— Ну, теперь-то он подох. Плохо, конечно, что и твои родные тоже. Именно это подводит нас к обсуждению сложившегося положения.

Шеймус закрыл книгу и перевёл взгляд, прежде направленный к потолку, на Фархану. Приятного в этом взгляде было мало. Обыкновенно бесцветные глаза Шеймуса совершенно ничего не выражали — а это куда хуже, чем если видишь гнев, презрение или нечто подобное.

— Надеюсь, ты понимаешь: мы не можем отпустить тебя сейчас.

— Я никому ничего не скажу. Я…

— Пустые слова. Ты думаешь, что никому ничего не скажешь, но это зависит от того, кто да как станет спрашивать. Мансур был не простой кучей говна, а кучей очень влиятельной. Полагаю, что с начала мятежа Камаля до вашего города не очень-то доходили вести из столицы. Ты знаешь, кто нынче дядя Мансура?

— Сулим ар-Наджиб? Он жрец в Храме Сотворения.

— Ага, и я так думал. До вчерашнего дня. К сожалению, пока вы бунтовали, а мы брали ваш город, Сулим возглавил жречество. И нынче к халифу ближе, чем гарем. А говорят, что он и прежде был опасным человеком.

Ирма понятия не имела обо всём этом. Выходит, загадка исчезновения Мансура — вопрос гораздо более острый, чем наёмники ещё вчера могли предполагать. Оставалось надеяться, что Сулим не слишком горюет по племяннику, но эта надежда была очень-очень робкой. Жизнь давно научила Ирму: если что-то может пойти плохо, то именно так и случится. Удача — редкий миг, несчастье — извечный рок.

— То есть я не смогу…

— Ну, этого уж я не знаю. Можешь попробовать устроить свою жизнь сама, когда мы уйдём. Отпустим, если пожелаешь. Невеста из тебя теперь, уж прости, не самая завидная — учитывая мятеж и всё прочее. Но тебе виднее. Я не имею понятия, каково отношение Сулима к твоей семье и во что это может вылиться. Это не моя проблема. Или…