Андрей Миллер – Ужасный век. Том I (страница 68)

Время чудом более-менее пощадило фолиант: страницы сделались ветхими, а чернила порядком выцвели, но ничего. Слухи об этой книге оказались почти забыты: неизвестно было, кто и когда её написал, а главное — зачем?

Немудрено, ведь книгу никто не сумел прочитать.

Огромный том был исписан письменами на языке, который не узнавал ни один человек.

Это не был какой-то из языков Старой Империи — или хотя бы нечто похожее на них. Не знали такого письма и на далёком континенте Шер: в этом Фелипе сумел убедиться. Невероятной удачей сыну графа удалось показать фолиант мудрецу из-за Восточного Леса — ради этой встречи пришлось инкогнито посетить Стирлинг. Увы! Тот человек также не знал подобного языка.

Да, многие считали: это просто шутка. Бессмысленные каракули. Но опытному в языкознании Фелипе не составило труда понять, что перед ним осмысленный текст. Обсуждая вопрос с членами тайного общества, учёный привёл этому тезису целый ряд доказательств.

Во-первых, было совершенно очевидно: книга написана твёрдой рукой, устойчивым почерком. Человек, тщательно выводивший эти строки, определённо привык пользоваться невиданным алфавитом. Ради такого качества мистификации пришлось бы тренироваться многие годы.

Во-вторых, легко было различить слоги в словах, союзы между ними, увидеть логику в сочетании и частоте употребления различных букв. Однообразность поначалу вводила в заблуждение, но затем Фелипе понял, что диковинный язык просто-напросто лишён гласных букв: их заменяли знаки огласовки. Необычно для Ульмиса, но вполне нормально для ряда заморских наречий.

В-третьих, сама структура текста виделась логичной, натуральной: он естественным образом делился на предложения и абзацы.

Мысль о шифре отпала очень давно. Шифр либо вовсе не похож на осмысленный текст, либо замаскирован под таковой: его можно прочесть, не поняв истинного содержания. Конечно, одним лишь предположением Фелипе не удовлетворился. Он потратил месяцы на применение всех известных науке способов дешифровки. Тщетно.

Нет, это не была тайнопись. И бессмысленными убористые строки тоже не являлись. Ясное дело: это настоящая книга, написанная каким-то вполне настоящим языком.

Очень древним, погибшим?

Нет, бред: книга выглядела очень старой, однако всё-таки не древней. Её и написали-то именно на бумаге, пусть очень необычной — а ведь бумагу изобрели не столь давно. Всего лишь несколько веков назад. Никакие языки ни в Ульмисе, ни в Шере с тех пор не погибли.

Значит, язык каких-то других земель, никому не ведомых? А вот это уже само по себе тянуло на тайное знание. И тогда Фелипе де Фанья по-настоящему принялся за работу. Работу, на которую ушло пять лет — пять долгих лет, в течение которых учёный посвящал фолианту всё своё время. Он трудился с рассвета до темноты, часто даже забывая о пище. Друзья и родные почти не видели его.

И титанический труд всё-таки дал плоды.

Фелипе де Фанья никогда не сумел бы прочитать книгу, не окажись она снабжена некоторыми иллюстрациями, а эти иллюстрации — пояснениями. Из странных гравюр учёный понял: он имеет дело с чем-то вроде исторического труда или записок путешественника. Пусть изображения выглядели абсолютно безумно, они дали некоторые зацепки. Одна догадка следовала за другой, раз за разом новые идеи учёного вели в очередной тупик.

Но однажды он наконец сумел прочитать кое-что. Очень немногое, конечно.

Однако того немногого хватило, чтобы в итоге оказаться здесь: на песчаном берегу неизвестного Фелипе де Фанье острова, далеко к западу от берегов Балеарии. В глубине океана.

Фелипе осмотрелся. Остров, по кромке окружённый песчаным пляжем, резко вздымался вверх скалами, поросшими хвойным лесом. Прямо от пляжа, на котором очнулся учёный, начиналась широкая тропа, ведущая наверх. Фелипе не испытывал ни малейших сомнений: именно туда ему следует идти.

Подобная тропа просто не может попасться случайно. Как сама книга угодила в руки Фелипе вовсе не просто так.

Старый учёный поднялся и, всё так же прижимая к груди драгоценный том, зашагал в гору. Солнце постепенно сушило одежду, а бриз придавал необходимых сил.

Фелипе де Фанья прекрасно помнил события последних дней. Капитан, которого он нанял в порту Марисолемы, был типом мутным: в лучшем случае контрабандист. Возможно — пират. Но искал Фелипе человека не по чистоте репутации. Ему нужен был некто отчаянный, готовый ради золота на всё — и не страдающий излишним любопытством.

Хосе, просоленный мужик с жидкими длинными волосами, сразу показался одним из таких. Деньги легко ослепили его: за пригоршню золотых монет Хосе готов был отправиться хоть в Преисподнюю. По возвращении Фелипе обещал капитану вдвое больше.

Что особенно подкупило в Хосе — так это то, насколько честно он обнажал своё бесчестие.

— Столько же? — спросил в тот вечер Хосе, утирая подбородок от портового пойла. — А сколько дадут твои родные, чтобы я вернул тебя живым и невредимым с корабля?

— Ни гроша. — спокойно отвечал Фелипе. — Если причинишь мне зло, то жизнь свою сделаешь дешевле верёвки, на которой вскорости будешь повешен. Мои друзья — самые влиятельные люди Балеарии.

Команда двухмачтового судна косо смотрела на Фелипе де Фанью. Странным им казался старик в богатых одеждах, не выпускающий из рук фолианта, не говорящий ни с кем, а только смотрящий на горизонт. Фелипе велел Хосе вести корабль на запад: в океан, который не пересёк пока ни один человек. Возражений и вопросов не последовало.

Корабль вышел из столичного порта, прошёл вдоль южного побережья, обогнул западный край Ульмиса — и устремился в воды, которые многие считали бесконечными. Дальше, словно волны, покатились дни. За ними — недели. Не зная цели похода, матросня роптала всё больше — покуда судно углублялось в неизведанный Западный океан. Однако капитан продолжал верить словам Фелипе о том, что заветная цель приближается.

Сам учёный верил в это твёрдо, хотя не знал, какова именно цель. Он просто следовал скупым руководствам из книги. Примечал знаки, о которых узнал из неё. Таковых знаков с каждым днём делалось больше.

С каждым же днём портилась погода. Чем дальше от берегов Ульмиса — тем злее были ветра, выше волны, мрачнее небо. Однако удивительно: капитан Хосе при том становился всё более и более спокойным. Тревогу команды он видел. Очевидна она была и Фелипе, но одно грубое слово капитана пресекало всякую смуту.

Одним утром, едва отличимым от вечера, Фелипе увидел висельника на рее — тот позволил себе высказаться о гибельности путешествия и безумии капитана.

Учёный не беспокоился о ситуации на борту — пусть накалялась она уже не день ото дня, а час от часа. Он старательно выводил в судовом журнале Хосе знаки из своей книги — точно так же, как царапал их кинжалом на досках корабля с первого дня плавания.

Всё шло как должно. В полном соответствии с руководством.

Хосе вскоре откровенно обезумел. Он не отрывал глаз от запада и быстро шептал о том, что видит впереди. И хотя впереди не было ничего, кроме волн и сизых туч, некоторые матросы тоже будто начали замечать нечто. Фелипе не слушал бред моряков, опасаясь за собственный рассудок.

А потом налетел настоящий шторм, и что случилось дальше — учёный не помнил.

Теперь был только солнечный остров, тихий и безлюдный. И была тропа, ведущая наверх: скоро она превратился в подобие мостовой, а затем — в выложенные из больших камней ступени. Подниматься было удивительно легко.

В конце концов Фелипе обнаружил высокую башню, похожую на маяк. Покосившуюся, сложенную из старых, обветренных камней. Вокруг не было ни души, не звучало ни звука — кроме криков птиц и отдалённого прибоя. Лишь светило яркое солнце.

Рассохшаяся деревянная дверь оказалась не заперта. Фелипе де Фанья без тени страха отворил её: изнутри тянуло приятной прохладой. За дверью оказалось довольно темно. Солнечный свет падал из небольших окон, пробивался сквозь щели кладки.

А когда глаза привыкли к полумраку, Фелипе едва устоял на ногах от изумления.

Потолок округлого помещения было не разглядеть: он терялся в темноте, рассекаемой полосами света из окон, похожих на бойницы. Вдоль стен тянулись туда, в непроглядный мрак, деревянные стеллажи: неведомо, как они держались, выглядя насквозь прогнившими.

Бесчисленные ряды книг, поднимающиеся от самого пола на высоту, может, восьми человеческих ростов — а дальше Фелипе просто не мог разглядеть. Переплёты — совершенно одинаковые: их корешки выстроились, словно воины древней армии.

Все до одного — точно такие же, как том в руках балеарского учёного. У Фелипе перехватило дух.

Нечто подобное иногда являлось ему во сне, но теперь происходило наяву. Ещё не разобравшись, куда пришёл, Фелипе понимал: это и есть та самая заветная цель. Все десятилетия, ещё с первой встречи с учителем в саду, через каждую книгу и каждую лекцию, Фелипе де Фанья шёл к этой башне. Сам не зная, зачем.

— Ты прочёл книгу?.. — послышался вдруг голос.

Очень слабый, хорошо различимый только в такой тишине, какая стояла здесь.

Фелипе оторвался от уставленных книгами полок, казавшихся ему бесконечными.

В центре помещения располагался стол, заваленный письменными принадлежностями. За ним, сильно сгорбившись, сидел человек в рясе — одеяние напоминало монашеское. Сидел спиной ко входу, так что Фелипе видел лишь седые волосы. Настолько длинные, что они почти касались пола.