Андрей Миллер – Ужасный век. Том I (страница 35)

— Задница…

— Да уж не передница. Соберись: завалим сволочь…

Кайл и Дафф умели сражаться вместе: это плюс. А противник, казалось, отдал им инициативу — позволяя наступать справа и слева. Крепкий юноша, чьего имени гвендлы так и не узнали, оставил одну руку на рукояти меча, а другой взялся за окровавленное лезвие. Даглус рассказывал Кайлу о таком стиле боя, используемом рыцарями. Увы, только рассказывал: гвендл толком не знал, чего ожидать.

Рыцарь замер в подпружиненной позе. Кайл не собирался лезть на рожон: приближался очень медленно, подняв щит — и почти не повёлся на ложный укол. Однако затем ситуация вышла из-под контроля.

Всё случилось слишком быстро и слишком непонятно. Кайл заметил, как уже обе руки противника оказались на клинке, а перекрестие меча зацепило щит Даффа за край. Рывок — и разведчика, уже готового ударить, развернуло открытым боком. Дафф едва не упал.

Кайл решил, что это отличный момент для атаки — но его клинок оказался пойман перекрестием и отведён в сторону. Блеск стали, звон, глухой удар, всё как-то закрутилось перед глазами — на миг Кайл увидел спину рыцаря и примерился, чтобы рубануть…

…тщетно: его заставили плясать незнакомый танец. Рыцарский клинок ужалил в бедро — а не успей Кайл закрыться от второго удара, погиб бы тотчас. Дафф закричал, но из-под щита Кайл не видел, что с ним случилось. Свой последний удар командир разведчиков наносил уже наугад, не глядя. В отчаянной надежде, что чувства не подвели — и противник действительно там.

Конечно же, рыцаря там не было. Сталь вгрызлась гвендлу под рёбра. От боли глаза заволокло пеленой, пальцы на рукоятке безвольно разжались.

Темнота сменилась видением, которое Кайл осознал порогом смерти.

Та же картина, что мерещилась в полудрёме утром: лесная деревня, жаркие костры. Сейчас Кайл даже мог почувствовать их тепло, услышать треск могучего пламени. Искры кружились, уходя к верхушкам елей, гремели бубны и барабаны. И девушка, танцующая в отблесках пламени. Эйлис, Эйлис… Она снилась Кайлу каждую ночь. Каждое утро он просыпался с единственным желанием: наконец-то вернуться к любимой наяву. Но видно, уже не судьба.

Теплилась последняя надежда: если это конец, то можно остаться во сне. Пока не свершится Круг и обратившееся в пепел не возродится всходами. Или пока не пробьёт час, о котором говаривали шаманы. Годы, десятилетия, века в этом прекрасном видении? Не так уж плохо.

— Эйлис…

Это прозвучало вслух? Да. Выходит, Кайл ещё не умер. К его разочарованию, сознание вернулось — вместе с ужасной болью. Разведчик лежал, уткнувшись носом в траву. Одна рука не слушалась, другой не удалось нашарить меч.

— Эйлис…

Впрочем, на что Кайлу теперь меч? Встать всё равно не под силу. Гвендл с трудом перевернулся на здоровый бок и осмотрел себя. Безнадёжно… Рыцарский меч прорубил рёбра и глубоко вошёл в тело: с такими ранами не живут. Подрезанной ноги Кайл вовсе не чувствовал. Только боль в боку и жажду.

Повернув голову, гвендл увидел Даффа. Тот лежал без движения, в неестественной позе — явно был мёртв. Кайлу тоже хотелось поскорее умереть. Вернуться в сон, из которого его вырвали.

— «Эйлис». Это женское имя. Так зовут твою жену? Дочь?

Кайл обернулся на голос. Юноша стирал кровь с меча; лицо вновь стало совершенно спокойным. Ничего похожего на радость, гордость за победу — хотя имелся повод для того и другого.

— Ннн… невесту.

Молодой рыцарь вздохнул так, будто правда расстроился.

— Жаль Эйлис... Но такова жизнь. Мы, мужчины, не всегда возвращаемся к своим женщинам.

— У тебя красивый меч.

Слова давались Кайлу с трудом, но отчего-то хотелось поговорить. Напоследок. В конце концов, собеседник был достойный. Это не байки о ведьмах травить…

— Красивый. Но дело не в мече. Дело в руках, которые его держат. Чтоб ты знал: я уважаю врагов, а потому предам ваши тела огню. Согласно гвендлскому обычаю.

— Спасибо.

— Вы Гэнны, а имена? Это уже не важно, но мне хотелось бы знать.

— Это Дафф… там… там Роб и… Иан. А я Кайл, Кайл Гэнн.

— Это все твои люди? Вы отстали от большого отряда или разбойничали на дороге? Пытать я тебя не буду, конечно. Зато прекращу страдания, если ответишь. Учти: кому бы мы ни молились, а лгать на пороге смерти всяко грешно.

Должно быть, и правда грешно. Но Кайл готов был взять на себя такой грех. Пусть юнец думает, что вырезал случайную шайку, забредшую слишком далеко. Если поверит, конечно. Пленный всё равно ничего путного не расскажет...

— Это все. Нам… пришлось на запад… патрули. Не смогли уйти… в лес. Мммальчишку… мальчишку нашли сегодня. Полдня пути отсюда. Тут… искали укрытие. Ночь, гроза.

Гром заглушал слабый голос Кайла. Тяжёлая туча уже заволокла полнеба, то и дело вспыхивали молнии. Рыцарю придётся жечь тела после грозы — если он, конечно, собирается исполнить обещание. Кайл почему-то верил, что собирается.

— Понимаю. А что Даглус? Он вернулся в Восточный Лес?

— Ннне знаю. Мы шли… не с ним.

— Не очень-то верю, что не знаешь. Но прежде, кажется, ты говорил правду… Оставлю это на твоей совести. Я ведь сам не представился — а ты, верно, хочешь знать, кто убил тебя и твоих людей? Моё имя Робин. Сир Робин Гаскойн.

Вот оно как. Сын барона. Неудивительно, что четверо гвендлов не справились с ним, трагически недооценив: вопреки юному возрасту, сир Робин слыл лучшим бойцом Вудленда. Талант. Кайл пуще прежнего пожалел, что они не убили рыцаря, когда была возможность. Такой трофей невероятно возвысил бы его среди Гэннов. Да что там… Кайл прославился бы на весь Орфхлэйт.

Но теперь Эйлис даже не узнает, что с ним случилось.

Говорят, перед смертью весь жизненный путь проносится перед глазами. Ерунда: ничего подобного Кайл не испытал. Сожаления тоже развеялись — хоть и было, о чём сожалеть. Боль притупилась. Даже крупных капель дождя, забарабанивших по лицу, Кайл не чувствовал. Он уже не был частью этого мира.

— Давай, сир Робин… заканчивай.

Рыцарь занёс меч над грудью Кайла, но сознание потухло ещё прежде удара. Теперь уже навсегда. Последнее, что гвендл увидел — как сизая туча сменилась чистым ночным небом, усеянным звёздами. Вместо капель дождя, падавших вниз, вверх полетели искры.

Глава 5

— Остановимся, братья: время молитвы.

Церковь предписывала молиться Творцу Небесному минимум трижды в день. Не все верующие были достаточно прилежны, особенно что касалось полуденной молитвы. Но паладины, конечно, соблюдали указания в точности.

Можно было и поспорить о том, наступил ли полдень: солнца рыцари толком не видели. Небо с утра затянуло тучами. Однако спорить никто не стал — тем более что спутники Тиберия подустали трястись в сёдлах.

И сам магистр был рад слезть с коня: хоть Колуэй лежал недалеко от Фиршилда, сказалась долгая дорога из столицы. К тому же рыцарю приглянулась часовенка на перекрёстке двух широких, но вусмерть разбитых дорог.

На больших перекрёстках часто ставили часовни, и не просто для заботы о набожных путниках. Дело было в самой вере. Если точнее — в святой Белле, Благостной Деве, что принесла людям мрачной древности слово Его и благую весть Его. Белла поплатилась за это жизнью: её сожгли на перекрёстке, и ветер разнёс прах по четырём дорогам — во все стороны света.

А вместе с прахом — и веру в Творца Небесного. Потому последователи Его и почитали перекрёсток. Их равносторонние кресты изображали именно пересечение дорог. К этой форме тяготели в архитектуре, а почти век назад Бернард IV Набожный, король Стирлинга в те времена, даже додумался строить подобным образом армию. К счастью, от этого отказались после первого поражения. Творец Небесный всемогущ и всемилостив, однако не поощрит любую глупость, совершаемую в его честь.

В противовес кресту, дурным символом верующие считали круг. Это дорога без начала и конца, путь в никуда. К тому же круг издревле был связан с языческими суевериями.

Священника, что заботился о часовне, оторвали от уже начатой молитвы. Тиберию стало неловко.

— Простите, отец, что потревожили вас. Мы не нашли лучшего места в дороге.

Старик вовсе не был расстроен или разозлён.

— Истинное чудо, что такие благочестивые рыцари и сам паладин-магистр решили помолиться в моей скромной обители! Счастлив принять вас, братья во кресте. Идёмте к алтарю, скорее!

Всадники продолжили путь спустя полчаса. Тиберий ехал впереди, рядом с местным рыцарем — сиром Вилфордом Винслоу, которого барон назначил провожатым. Следом везли знамёна два паладина: Деметрий — церковную хоругвь, Хирмений — паладинский стяг. Сир Амадей замыкал маленькую колонну. Вопреки изначальным планам, они всё же прихватили нескольких сквайров.

Винслоу магистру сразу же не понравился. Даже несмотря на то, что среди рыцарей Вудленда он был, похоже, самым ярым сторонником Церкви — и помогал сгинувшему Вермилию.

Тиберий начинал понимать слова барона о сложном отношении вудлендцев к деятельности церковных рыцарей. Сир Вилфорд производил впечатление человека, в истовости которого говорит вовсе не искренняя вера, не чистая любовь к Творцу Небесному. Скорее речь шла о пристрастии иного рода — каковое в борьбе с ересью легко утолить.

— Ну… не то шоб они взошли на костёр… ходить-то уже не могли! — Винслоу расхохотался. — Я аж боялся, что с парочкой их этих нечистых отродий переборщил. Что трупы жечь придётся. Но всё прошло как должно! Мы согнали деревенских, шоб поглядели на казнь в назидание, и до самого конца никому уйти не дали. А горело-то долго: дрова собрали сырые.