Андрей Миллер – Ужасный век. Том I (страница 27)

— Прискорбно, но правдиво. Мало этому несчастному краю набегов гвендлов из Восточного Леса, а также расплодившихся из-за них языческих мерзостей да деревенских погромов, что случились в последнее время… Подлому люду только дай понюхать крови! Одним словом, из Лостера пошли тревожные слухи, что вы и сами знаете. Мы поспешили туда, чтобы хоть в этот раз обошлось без резни.

Гелла отвлеклась от пряжи. Её прекрасное лицо сделалось обеспокоенным.

— И что же, обошлось?

— Мы сожгли ведьму, прими Творец Небесный её заблудшую душу. И народ успокоился.

— Ведьму?..

По лицу Геллы могло показаться, будто она никогда не слышала ни о ведьмах, ни о борьбе, ведомой Церковью с ними. Почти искреннее удивление.

— Да, женщину… девицу, если точнее. Которую обвиняли в колдовстве и сношениях с Нечистым, а также мракобесном лесном язычестве. Девица, мир праху её, была из крещёных гвендлов: потому и сбилась с пути Творца Небесного, смею полагать. Свидетельств против неё имелось множество. Собралась толпа из окрестных деревень, а местные были против суда. Не прибудь мы, окончилось бы скверно.

Гелла сокрушённо качнула головой. Мартин, уже немного опьяневший, полюбовался плавным движением чёрных прядей.

— Но ведь и кончилось скверно, раз сожгли бедняжку.

Сочувствие к обвинённой в колдовстве вызвало у паладина раздражение, которое он не скрыл.

— Свидетельства были убедительны. А я, грамотой и благословением архиепископа, наделён правом вершить суд по подобным делам в землях Гаскойнов… поскольку не секрет, что сам барон с разгулом мракобесия не справляется. Девицу сожгли, все успокоились: крови не пролилось. В том состоит моя миссия здесь. Я думал, это давно известно каждому.

Женщина или не заметила, что Вермилий разозлился, или умело сделала такой вид. Она ловко скручивала нить из кудели.

— Конечно известно. Даже мне, хоть я редко бываю в деревнях. И всё-таки: ведьма… множество свидетельств… что же она делала? Не подумайте, будто я смеюсь над миссией Церкви. Но девица что, летала на метле? Превратила кого-то в лягушку? Может быть, у неё молоко соседской коровы лилось с топора? Она похищала и ела детей? Ну, что там ещё ведьмы в сказках делают…

— Простонародные сказки меня не интересуют. Воля Творца Небесного и наставления святой Церкви велят искоренять всякие сношения с Нечистым, равно как язычество и ересь. А эту ведьму окрестные жители уличили во множестве случаев приворота.

— Приворота?..

Гелла остановила прялку.

— Приворота… ха. Если девица была молода и хороша собой, то помилуйте, сир: при чём же тут Нечистый? Тем паче — взыскательностью деревенское мужичьё не отличается. Да в Лостере половине и кобыла — невеста! Такое колдовство, знаете ли…

Женщина отложила кудель и забросила руки за голову, отчего её солидная грудь приподнялась. Весьма бесстыдный жест: взгляд Мартина оказался прикован намертво.

— …вот оно, всё приворотное колдовство. Какое-никакое водится у любой женщины. Знаете, сир: ваш милый мальчик так на меня смотрит! Вот я могу, например…

Прежде, чем паладин успел возразить, женщина дёрнула завязку под шеей и отодвинула край платья, обнажив плечо.

— …и даже ваши смиренные братья не останутся равнодушными. Ничего не скажешь: велика ворожба! Если любая, кого кто-то захотел, ворожит — это скольких нужно сжечь? И прежде прочих — каждую вторую придворную даму. А свидетельствуют против таких, хм… «ведьм» те, кому они не достались. А также ревнивые жёны: жирные и уродливые.

Паладина Вермилия всё это не впечатлило.

— Не стоит вам искушать моих братьев.

— Понимаю, конечно же. Простите. Действительно — не стоит... И между прочим, очень жаль. Такие видные, благородные мужи, да сразу трое! Из уважения к паладинами Церкви, вас уж не считаю, милорд Вермилий.

Прежняя скромность Геллы таяла стремительно. Юношу-сквайра это и известным образом взволновало, и слегка испугало. Между тем Гелла как раз обратилась к нему:

— И милорд Мартин пусть простит, если моё глупое поведение оскорбило его трепетные чувства ко всяким обетам. Знайте, славный сквайр: нет ничего дурного в том, что я вам приглянулась. Это здраво для любого мужчины и приятно любой женщине.

Мартин уже приоткрыл рот, чтобы ответить — мол, не стоит беспокоиться… но осёкся. Разве Вермилий называл женщине его имя? Оруженосец не мог припомнить: паладин далеко не всегда представлял своего спутника. Чаще забывал…

— Прошу прощения, милорды. Я оставлю вас. Буквально на мгновение.

Гелла поднялась, поправила платье и скользнула к двери в соседнюю комнату. Затворила за собой, ещё раз обведя огоньком из-под ресниц всех мужчин. Едва она скрылась, как сир Брюс впервые заговорил. Вернее, зашептал: очень-очень тихо, едва шевеля губами.

— Дурное здесь дело.

— Что? Почему? — шепнул сир Гордон. Его расслабленность улетучилась вмиг.

— У меня одного глаза, чтобы видеть, а не пялиться? Дом мне сразу не понравился: чем его хозяева могут жить? Никакого подворья. Ничего для простейшего хозяйства. А главное — руки.

— Чьи руки?

Гордон по-прежнему соображал туго, а вот Мартин уже догадался. У него в горле сделалось сухо. Хмель из головы улетучился.

— Её руки, чьи же ещё. Отшельница, ну-ну. Ладони и ногти — как у дам при дворе Балдуина. Да она ни дня в жизни руками не работала. Даже вот эти самые полы не скребла. Я сразу заметил… когда подавала мне кружку.

За столом повисло молчание. Нарушил его сир Гордон.

— Гвендлы. Гвендлов она ждёт: они здесь скрываются во время набегов.

Мартин был готов биться об заклад: не только у него, но и у остальных возникла ещё одна мысль. Да вот только никто не хотел её озвучивать. Женщин, обвинённых в колдовстве, защитники веры сожгли немало. Однако, как справедливо отметила Гелла, речь всегда шла о суевериях, о каких-то путанных свидетельствах. Язычники-гвендлы и их тлетворное влияние даже для защитников Церкви были проблемой куда более осязаемой. Святая вера — святой верой, воля Церкви — волей Церкви, однако любой рыцарь обязан прежде всего беспокоиться о стреле в спину. Потом уж о колдовстве.

— Но она сама не из гвендлов: разве у них чёрные волосы бывают? — справедливо заметил Брюс.

— Может, и бывают? А может, крашеные басмой.

Предположение Гордона, конечно, звучало абсолютно нелепо: басму продавали иностранные купцы в столице, и по карману она была немногим. А где её в нищем Вудленде сыскать?

— Ну предположим, сама не из гвендлов. Но кого она тут ждёт? Может, самого Даглуса?

— Очень возможно.

— Что будем делать?.. — выдавил из себя сквайр.

Мартина обучили азам рыцарских искусств, к ристалищу он привык, но в настоящем бою никогда не бывал.

— Разберёмся. — процедил Вермилий.

Разговор он окончил вовремя: Гелла как раз вернулась, держа в руках небольшое лукошко. Она была очень мрачна. И такой отчего-то показалась Мартину ещё красивее.

Хозяйка вернулась к прялке, но не села за неё: стала собирать готовую пряжу, укладывая в то же лукошко. Наконец она заговорила, не оборачиваясь к мужчинам.

— Знаете, милорды, меня всегда удивляли истории о ведьмах. Почему-то никто не видит одной нестыковки, совсем не позволяющей в эти россказни поверить. Желаете знать, какой? О, я рада, что вы спросили. Итак… Предположим, некая женщина продала душу Нечистому — или иным способом творит злое колдовство. Ведает силами, которые Творец Небесный сокрыл от простых смертных. Она может летать на метле, портить скот, насылать болезни и неурожай… Ну, что ещё болтают о ведьмах…

К удивлению Мартина, женщину никто не прерывал — хотя обстановка накалялась.

— Вот к чему я веду… Все вы так боитесь этого Нечистого. Все вы верите, что он даёт злые силы женщинам, дабы извести род человечий и сокрушить царствие Творца Небесного. Допустим. Но почему же его дары настолько жалкие? Почему любую ведьму можно запросто поймать, потом попользоваться ею, как душе угодно, да сжечь? Почему никому не приходит в голову, что если вознамериться навредить ведьме, она может просто взять и…

Гелла вдруг резко дунула на ближайшую свечу: пламя дрогнуло и погасло.

— …и затушить его жалкую жизнь?

Женщина обернулась к рыцарям. Ничего доброго в диковинных глазах Мартин больше не видел.

— Почему, если ведьмы летают на мётлах — ни одна не улетела, когда за ней пришли? Почему ни одна ведьма не сбежала из церковных застенков, обратившись кошкой? Почему никто на костре не проклял Церковь так, чтоб прихожане срали через рты?

Мартин с трудом оторвал взгляд от Геллы и перевёл его на рыцарей. Те сидели без движения: всё же скорее собранные, чем оцепеневшие, однако сквайр не был уверен. Гелла шагнула к очагу. Резким взмахом она бросила содержимое лукошка в огонь.

— Может быть, всё дело в том… — проговорила женщина, глядя в пламя. — … что вы, защитники веры, слуги Творца Небесного, просто-напросто не сожгли ни одной настоящей ведьмы?

Неожиданно вся злость Геллы схлынула. Губы снова вытянулись в улыбке, обнажив белоснежные, идеально ровные зубки. Глаза тоже потеплели.

— Простите, милорды. Перед вами всего лишь одинокая женщина, которой обыкновенно не с кем поговорить. От одиночества я просто схожу с ума — и порой, когда случается редкая встреча, несу ужасные вещи… А почему вы не едите? Наверняка до сих пор голодны. Позвольте, я налью вам ещё.