Андрей Миллер – Ужасный век. Том I (страница 159)

— Увы… — начал Бернард. — Барону непросто было бы осилить такую долгую дорогу. Вудленд слишком далеко. К тому же положение в нём непростое: можно сказать, там война не заканчивается вовсе. Надеюсь, никто не сочтёт отсутствие барона среди нас оскорблением. Сам мой отец относится к этому с пониманием.

— Ну что вы, Ваше Высочество! Какое тут может быть оскорбление…

— Я сам давно хочу навестить старика в Вудленде. — заявил герцог Линкольн. — Но всё никак не получается. Увы, мои земли тоже не столь спокойны, как хотелось бы. Ереси сделалось много.

Бернард знал, сколь серьёзно герцог относится к проблеме ереси и мракобесия в своих землях — и подумал, что в этом вопросе они с бароном точно не найдут общего языка. Но лучше было об том не упоминать. К счастью, тема не получила развития: остальных почтенных пэров и рыцарей религиозные вопросы занимали поменьше, чем Линкольна.

А вот на Ламберта старшее поколение сетовать продолжало — пусть предпочитало при Бернарде не высказываться слишком прямо. Однако юный принц ощущал укор брату в похвалах себе. Впору было задуматься: какие же речи звучат в этом кругу, когда люди королевской крови не слышат? С другой стороны, успокоил себя Бернард, его брат дружен с наследниками половины собравшихся. Да и потом, неспроста же отец решил воспитать своих детей столь по-разному? В этом точно был план, а герцог Линкольн верно отметил: что ни говори о стариках, но войну они выиграли. Без умения мудро строить планы это невозможно.

Тем не менее разговор становился Бернарду не очень-то приятен. Потому он весьма обрадовался появлению в гостиной другого старика: королевского шателяна Тунора.

— Ваше Высочество! Обыскался… Вы бы матушку проведали. Скучает.

Тунор был происхождения невысокого: до войны отец его владел всего-то одной деревенькой на океанском побережье, название которой сам шателян теперь припоминал с трудом. Как многим прочим, подняться ему помогла война. Тунор ходил в ту знаменитую атаку при Тагенштайне — и пусть вернулся с войны на одной ноге, зато обрёл почётную должность.

Он остался человеком простым и с особами королевского рода говорил по-простому.

— Конечно, Тунор! Спасибо!

Прекрасный предлог, чтобы поспешно уйти, никого тем не обидев. Бернард покинул гостиную, поднялся на два этажа по винтовой лестнице, быстро прошагал знакомым коридором — по одну сторону которого играли в лучах солнца витражи, а по другую было развешано трофейное оружие.

Так совпало, что к матери он вошёл одновременно с Ламбертом, явившимся с другой стороны замка. Кронпринц был весел и, хоть времени едва за полдень — уже явно нетрезв. Но мать этого, похоже, не заметила.

— О, детки мои! Ну идите же сюда!

Любимая мать, верно, всякому кажется красивой — но Бернард считал объективным собственное впечатление о том, будто королева Вилда выглядит моложе своих средних лет. Извечно отмечали, что принцам почти ничего не досталось от внешности отца. Бернард и Ламберт уродились такими же белокурым и голубоглазыми, с теми же выразительными скулами и каким-то вечным лёгким прищуром. Обыкновенно считают, что лучше бы сыну походить на отца: но не беда и обратное, если мать такая красавица.

Королева нынче оделась не для выхода к подданным: в довольно скромном платье, вовсе без драгоценностей и с простой причёской. Ламберт был одет стократ ярче неё.

— Ну идите же!

Противиться принцы не стали. Королева заключила в тёплые объятья обоих сыновей разом.

— Так редко вас вместе вижу… Всё порознь пропадаете!

— Тебе кажется. — мягко возразил Ламберт. — Я весьма забочусь о братике. Стараюсь приучить его ко двору.

— Это правда!

— Ну и славно! — Вилда поцеловала в щёку сначала Ламберта, а затем Бернарда. — Я очень хочу видеть деток дружным, пусть выросли вы далеко друг от друга.

Несмотря на два десятка лет в Стирлинге, Вилда по-прежнему говорила с сильным норштатским акцентом. Бернард запомнил такой говор у рыцарей, приезжавших год назад на турнир. Никто в этом, кажется, не видел ничего плохого — скорее находили милой особенностью.

— Приезжай в следующий раз на охоту: увидишь, как мы дружны. — предложил Ламберт с явным лукавством: он понимал, что Вилда откажется.

— Не стану мешать вам развлекаться, дорогие. Поверю на слово. Охота… не для меня дело, знаете ведь: совсем не терплю крови. Жаль, что мужчины себе того же позволить не могут.

Бернард вспомнил: буквально теми же словами отказывалась когда-то составить ему компанию на охоте Адель Гаскойн. Стало немного грустно.

— Но я задумала кое-что другое! — сказала Вилда, наконец выпустив сыновей из рук. — Вам это понравится. Скоро ведь день вашего рождения, не забыли?

Бернард с Ламбертом родились в разные годы — но, по чудесному совпадению, в один день. И помнили об этом, разумеется.

— Пусть даты не круглые, но мы так давно толком не отмечали это все вместе… Я уже уговорила короля: будет большой турнир! Крупнейший с конца войны. Созовём не только всех рыцарей Стирлинга, но и заграничных. Из Норштата приедут, из Лимланда. Надеюсь, из Тремоны тоже.

— О, ещё одна славная победа для Тиберия! — усмехнулся Ламберт.

Его мало интересовали турниры сами по себе, но когда речь шла о собрании знатных иностранцев — кронпринцу делалось интересно, безусловно.

— Зачем же вновь для Тиберия… быть может, и Бернард наконец блеснёт? Ведь барон прекрасно тебя подготовил, правда?

Нажил Бернард кое-какой турнирный опыт в Вудленде, однако идея явить свои рыцарские навыки свету на таком грандиозном событии вызвала в нём лёгкую робость. Которую, впрочем, вполне удалось и скрыть внешне, и быстро подавить внутри.

— Я выступлю, конечно! — заявил он.

— А я, конечно, воздержусь. — сказал кронпринц. — Но поболею за братика. И даже поставлю на него!

— Молодцы! Вы уже обедали?

— Нет.

— Не-а.

— Извольте трапезничать с нами, пожалуйста. Отец желал о чём-то поговорить, государственные вопросы… а мне просто будет приятно. Нынче состряпали такую гусиную печень — о, вы даже не представляете, я от запаха чуть не умерла. Это гуси Комблтона, лучшего откорма. А маркиз Бомонт привёз вино его прекраснейшего за десять лет урожая. Вам понравится!

В еде матушка знала толк: просто удивительно, как при таком гурманстве оставалась безупречно стройной. Стирлинг — не Балеария, которой двадцать лет правит королева. Вилда всегда была избавлена от чего-либо, не связанного с прелестями придворной жизни. Балдуин как принял на себя ношу судеб королевства, так и нёс её по сей день совершенно безраздельно, лишь кое с кем из пэров советуясь. Но стоило отдать должное: двору Вилда была прекрасной хозяйкой.

Хоть Бернард часто скучал по Фиршилду, скучал по своему воспитателю, своему лучшему другу и своей первой да единственной любви — но успел уже ощутить, что его истинный дом всё-таки здесь. И случилось это именно благодаря матери.

Оставалось лишь гадать, думает ли так же Ламберт. Но от предложения Вилды кронпринц не отказался.

***

Эбигейл испытывала забавное чувство: будто она нынче в замке охотится, как принцы недавно охотились в лесу. Только вместо зверя теперь — Ламберт, подловить которого в нужный момент да в нужной обстановке всё никак не получалось. Прекрасный молодой повеса жизнь большими глотками пил: у такого и на маркизу Бомонт время не всегда отыщется, сколь ни жаль.

Арчибальд сгинул в компании душных вояк — к великой радости леди. Амори тоже оставил её в покое, занявшись привычным делом: ходить меж равных себе, хорохориться да зоб раздувать попусту. Ну и слава Творцу Небесному!

Прохаживаясь по уже полному гостей замку с веером в одной руке и бокалом в другой, раздавая каждому улыбки и некоторым постреливая глазами, Эбигейл наконец заприметила Ламберта. Тот, видимо, обедал с королём и королевой — надолго пропал из виду, а теперь по обыкновению норовил улизнуть из замка, да пока не мог. То один дворянский сын желал о чём-то побеседовать с ним, то другой молодой лорд, только что унаследовавший титул.

Выследив кронпринца в лабиринте залов и коридоров бламарингской твердыни, Эбигейл не очень-то порадовалась одной детали. Вот показался наконец из-за угла кронпринц — а вон там, во внутреннем дворе, откуда Ламберт появился, блеснула на солнце знакомая лысина.

Люка, побери его Нечистый. Если он всё-таки играет с Эбигейл в одну игру на балеарской стороне, то это просто возмутительно — почему не объяснить суть партии? Только голову морочит! А если он — противник или хотя бы совсем иной игрок, то это значительная проблема. Которую маркиза до возвращения из Балеарии несколько недооценивала. Ещё хуже, если сам канцлер не вполне её осознаёт…

Подловить Ламберта оказалось трудно, но уж если попался мужчина в паутину очарования Эбигейл — так просто не уйдёт. Как раз способность Люки запросто делать это раздражала. Ну а Ламберт… Улыбка, реверанс — в котором Эбигейл отлично умела ненавязчиво обратить мужское внимание на вырез платья, да пара ни к чему, казалось бы, не обязывающих жестов… И всё. Она уже безраздельная хозяйка внимания собеседника.

Насчёт Люки маркиза решила ничего не спрашивать. А первые фразы вообще мало что значили — так, ритуальный обмен любезностями. Затем Ламберт сам имел неосторожность спросить про Амори и Арчибальда. Прекрасное начало!