Андрей Миллер – Ужасный век. Том I (страница 142)

Робин не представлял, как избавиться от этих мыслей. Всё кругом напоминало о Мэри. Упражнения с мечом в том числе — ведь всему виной мальчишеская бравада после схватки с гвендлами. Робин пытался убедить себя, что виноват солгавший на пороге смерти воин Гэннов — но как за такую ложь всерьёз винить? Да и Робин ведь сам поверил. Сам дурак.

Вспоминал молодой Гаскойн и другую женщину. Вернее — её слова. «Представляете, если вдруг Бернард призовёт вас к себе…»

Да. Вот бы принц и правда вызвал Робина в столицу! Хороший предлог, чтобы уехать. На время, само собой разумеется, но всё-таки. Наверное, это помогло бы рыцарю. Покинуть Вудленд, увидеть наконец столицу и королевский двор, о которых Робин столько слышал…

Но в письмах Бернарда не было ни слова о чём-то подобном. В основном Бернард писал даже и не совсем Робину.

— Ты в порядке?

Робин догадался, кто стоит за спиной, ещё прежде, чем прозвучал голос. Может, узнал звук шагов. А может, просто почувствовал.

— Не беспокойся. Просто задумался… Как ты себя чувствуешь?

— Сегодня… неплохо.

Голос Адель Гаскойн звучал так же слабо, как и всегда. Да и выглядела она не лучше обычного. Нет, Адель была очень милой — наверное, даже красивой. Но вечно хворала: с самого детства в хрупкой, почти мертвенно бледной девушке едва-едва теплилась жизнь.

— Ты бы оделась потеплее.

— Мне не холодно. Скажи…

Робин догадался, каков вопрос.

— Нет, писем не было.

Принц Бернард всегда был застенчив. Слишком робок, пожалуй, для человека королевских кровей, тем более — для будущего полководца. Писать самой Адель он весь прошедший год не решался, лишь расспрашивал про неё Робина. А тот, бывало, зачитывал кузине отрывки писем, хоть это и не очень правильно. Конечно, не читал написанное о ней: только то, что Бернард рассказывал о своей столичной жизни, о Кортланке, о короле Балдуине и кронпринце Ламберте.

Они стояли на балконе донжона, облокотившись на перила. Робин смотрел вниз — во двор, где сир Киаран продолжал донимать Стефана Логана, а Госс ворчал на тренирующихся. Адель глядела вдаль: куда-то за горизонт, на юго-запад. В сторону Кортланка.

Облака стелились низко, солнце не показывалось. Время от времени поднимался ветер, трепавший жёлто-зелёные знамёна.

— Когда наконец потеплеет… — прошептала Адель.

— Боюсь, не в этом году. Не видать нам нынче нормального лета.

— Интересно, какая погода на юге?

— Не лучше, насколько я знаю.

Адель тоже много думала о Кортланке, это понятно. Особенно об одном человеке оттуда. Робин полагал, что Бернард его кузину за руку-то не взял ни разу — но что сказать, разные бывают люди. Его добрый друг был напрочь лишён робиновской решительности с женщинами, хотя на охоте и в воинских упражнениях отвагу проявлял сызмальства. Что же до Адель — в замке Гаскойнов женщин воспитывали строго. Это Робину барон легко позволял многое. Сёстры лорда Клемента, рожавшие одних дочерей, все как одна были тише и холоднее воды в лесных озёрах.

— Ты её правда любил? — спросила вдруг Адель.

— Да.

— Как остальных? Или сильнее?

Робину показалось, что это упрёк. Птичий голосок Адель не выдавал эмоций, почти неподвижное лицо тоже, да и зелёные глаза — что трясина в болоте. Но упрёк всё равно ощущался. Стало обидно.

— Ты ничего не понимаешь!

Да, конечно: счёт лёгким победам Робин утратил давно. Однако он действительно бывал влюблён в каждую! Может, ненадолго, не так чтобы очень всерьёз, но всё же… И ни с кем не поступил дурно. Кому справил непыльную работу, кого свёл с оруженосцем. А если бы кто-то родил — бастарда не бросил бы.

Насколько Робин знал, бастардов пока не случилось.

— Тебе нужно жениться.

— И на ком же, позволь полюбопытствовать?

— Не знаю…

— Ну так помалкивай!

Теперь обижена оказалась Адель. Укутавшись в шерстяной платок, она зашагала прочь — даже не попрощалась. Робин сплюнул и совсем не по-рыцарски выругался. Жениться, ну конечно… Отец ни разу не завёл беседы на эту тему, но молодой рыцарь прекрасно понимал: не у одной Адель такая мысль назрела. Одни женщины в роду — словно прокляли. Мысли о Кортланке заманчивы, однако Робин очень нужен здесь. Нужен Вудленду, нужен Фиршилду, нужен Гаскойнам. И меньше как воин — больше как глава древней семьи.

А ведь… не только землям, замку и роду он потребен. Робин вспомнил и другие слова ведьмы, как раз на эту тему. О том, что в просьбе Бернарду придётся отказать. О том, что у Робина совсем другая судьба — не связанная с королевским двором, столичными турнирами и войнами на юге.

Знать бы только, какая тогда?

***

В отрочестве, когда Тиберий только начинал изучать воинские искусства и закалять тело, один старый рыцарь — великий герой Великой войны, наставлял его так: нет в тренировке лучшего соперника, чем тяжёлый камень.

Трудно измерить силу и мастерство воина, с которым сражаешься. Трудно сравнить его с собой. Каждый, кто умеет держать в руках меч, уникален: в чём-то ты ему уступишь, в чём-то превзойдёшь. И никогда не скажешь, дрался ли он сегодня в полную силу. Люди бывают усталыми, больными и просто рассеянными. С другой стороны, даже у посредственного бойца случается такой день, когда сам Творец Небесный направляет его руку.

Да: трудно сравнить себя с другим воином в поединке. Но тяжёлый камень — это всегда тяжёлый камень. Ты знаешь вес, и вес этот неизменен. Ты либо способен его поднять, либо нет. Всё просто и очевидно.

Эта простота и ввергла нынче Тиберия в очередные горькие сомнения.

С рассвета паладин-магистр руководил тренировкой братьев на ристалище во дворе Санктуария — крепости на окраине Кортланка, могучей обители могучего ордена. Они объезжали молодых коней, на скаку снимали копьями кольца, сражались в броне один на один и пешим строем против пешего строя. Потрудились славно. Тиберий был доволен и молодыми братьями, недавно давшими обеты паладинов — и опытными защитниками Церкви, многие из которых были гораздо старше него. Все были сильны и умелы — но, что важно, каждого Тиберий считал возможным одолеть.

Слухи льстили ему лишь немного: поражений на турнирах Тиберий почти не знал. Никто не выбил его из седла, а уж в пешем поединке на мечах тем более победить не мог. Но то — поединок. Их выигрывают или проигрывают по тысяче и одной причине.

Другое дело — камень…

После тех упражнений, сложив на стойки затупленное оружие, отдав сквайрам доспехи и сбросив толстые дублеты, мокрые от пота и утренней мороси, братья направились в баню Санктуария — как всегда. Служки начали протапливать её прежде, чем взошло солнце: теперь жар раздухарился.

Кто-то предпочитал сразу омыть тело и позволить горячему пару расслабить мышцы — но многие, а особенно сам Тиберий, избавившись от всей одежды, любили прежде потрудиться во влажном предбаннике. Поворочать мешки с песком, помериться силой с гирями — или с собственным телом на перекладинах.

Тиберий более всего любил упражняться с огромными круглыми камнями — такими большими, что едва обхватишь обеими руками, водружая их на высокие постаменты. Ему не слишком нравились упражнения, в которых не работает сразу всё тело: чем больше мышц разом сражается с весом, чем сложнее правильно направить все свои силы — тем лучше.

И вот теперь он, постаравшись надёжно укорениться босыми ногами на покрывшемся влагой полу, привычно присел с прямой спиной и обхватил камень. Закрыл глаза, прислушался к биению сердца — а затем выдохнул, чуть разогнул колени и спину. Втащить камень на бёдра удалось без особого труда. Тиберий подсел под ношу, перехватил её, потянул на грудь — но вот тут вдруг стало тяжело.

Неожиданно тяжело. Камень едва не выскользнул, причём не от влажности: просто вдруг стал куда сильнее, чем мускулы паладина-магистра. Пришлось снова опуститься вниз, попробовать ещё — и теперь Тиберий едва не сдался. Удержало лишь то, сколько людей следило за ним. Людей, в глазах которых Тиберий был обязан выглядеть сильным.

Лишь с третьей попытки, скрипя зубами и ощущая, как в самых неожиданных местах неистово забил пульс, Тиберий всё-таки вытянул проклятый камень на грудь — и, испытав огромное облегчение, взгромоздил его на постамент.

Октавий, самый юный из братьев — не старше большинства оруженосцев, оказался разочарован. И заметил, что это разочарование очевидно Тиберию, так что не к месту решил подбодрить. Это лишь обидело магистра.

— Я поднимаю его десять лет! Поднимешь впервые — будешь тогда говорить!

Махнув рукой, Тиберий направился в парилку, не оборачиваясь.

Не хотелось ему теперь даже с бадьёй возиться. Тиберий плюхнулся на лавку, прижавшись спиной к горячей каменной стене, запрокинул голову. Длинные волосы прилипли к плечам и груди, сердце колотилось сильнее положенного. К боли в растянутом локте и пальцах, которые от могучего удара даже стальная перчатка не спасла, постепенно прибавлялось тупое нытьё мускулов тут и там. Но это, в отличие от ушибов и рассечений, была приятная боль. Такая всегда подступает после тяжёлой работы, от которой становишься сильнее.

Если становишься, конечно. Тиберий задавался вопросом, что случилось с камнем. Он же и правда тягал его десять лет: пожалуй, только десять лет назад и бывало настолько трудно. Тут паладину-магистру вспомнился гадкий лес на востоке и все гадкие события недавнего прошлого. Ладно ещё сомнения, которые обуревали тогда: то были сомнения в иной силе, не мускульной.