Андрей Миллер – El creador en su laberinto (страница 78)

Утренние разговоры с Каспаром действовали на Ганса примерно таким же образом.

Сопляк не только постоянно напоминал про опостылевшую работу и отвратную жратву. Каспар в упор не замечал очевидных для Ганса вещей. Курицу он захотел! «Мы же не заключенные!» Держи карман шире…

Город за пределами подземелья был для палачей не доступнее, чем Царствие небесное для их подопечных. То же касалось и нормальной пищи. Ганс едва мог вспомнить вкус мяса. Он бы и крысятиной сейчас не побрезговал, но в проклятом подвале даже крысы не водились. А еще эти свечи кругом… Из настоящего воска! Такие не всякому зажиточный бюргеру по карману. Почему начальство тратится на подобную роскошь вместо простых сальных свечек? Да чтоб палачи сало не жрали!

Огонек свечи выхватывал из мрака ряд клеток. Ганс подошел к одной из них и сунул свечку почти в лицо сидевшей в ней женщине. Измазанная дерьмом и кровью бабёнка с вырванными ногтями и зубами зажмурила от света левый глаз. Правый ей выжгли раскаленным железом вчера. Или позавчера?

— Ну здоров, Либби. — как на самом деле звали ведьму, Ганс не знал, да и не желал знать. Все заключенные, кроме одной, были для него «Либби». — У тебя нынче счастливый денек. Отмучаешься — и на костер. А мне тут дальше куковать, пока тебя черти в Аду драть будут… Не об том мечтала, Либби?

Ганс горько вздохнул от жалости к себе и зависти к чертям. Старый палач смирился бы и с кашей, и с вонью, и даже с Каспаром, если бы только имел возможность поразвлечься со своими жертвами. Но мужскую силу он безвозвратно утратил еще до того, как Дьявол занес его на эту службу. Когда это случилось, Ганс уже не помнил. Старость не пощадила ни член, ни память.

— А у тебя как дела, Либби? — Ганс обратился к другой ведьме. У этой были порваны рот и ноздри, зато оба глаза остались на месте. — Хошь, можем сёдни с тебя начать?

— С меня начни!

Палач вздрогнул. Голос доносился из скрытой в самом тёмном углу клетки. Хольда! Единственная ведьма, которую Ганс знал по имени. Единственная ведьма, которую он боялся. Хотя каждый раз забывал об этом страхе, прежде чем утром войти к заключенным.

Ганс почти не помнил жизни до подземелья и совсем не помнил подземелья без Хольды. Они с Каспаром никогда не вытаскивали ее из клетки. Кажется, у палачей был какой-то приказ не трогать древнюю ведьму… А может, они сами себе это внушили из страха? Никто ведь не проверяет, тут сопляк прав.

Ганс медленно и неохотно побрел вдоль клеток с «Либби». Палач сам не понимал, зачем. То ли он не хотелось терять лицо при заключенных, то ли старуха как-то околдовала его.

Выглядела Хольда по-настоящему страшно. И дело было не в огромном носе, не в кривых острых зубах, не в пожелтевшей дряблой коже. Даже не ступнях разного размера. Нет! Мало ли на свете уродливых старух? Да и кто ж не превратится в урода после бессчетных дней в заточении… Соль в другом.

Хольда была жирной. В подземелье, где сами палачи сидят на дерьмовой каше, черством хлебе и воде, а уж ведьмам хлеб и вовсе дают раз в три дня. Если не забывают. В подземелье, где даже крысы не водятся. В подземелье, куда начальство-то спускается раз в сто лет, а посторонних не бывает вовсе. И здесь сидела старуха настолько жирная, точно жрала одни свиные шкварки. И пахло от неё не дерьмом и мочой, а чем-то вроде ржи.

Вот это Ганса пугало до зубной боли.

— Не велено с тобой работать, карга. — Ганс пытался говорить уверенно. — А то б я тебе на раз в рот грушу вставил. Слыхала про такое? Железная, с лепестками сложенными. Суешь ее в рот али в другую какую твою дырку, винтик крутишь, она и распускается. Как цветок по весне. И рвет что пасть, что жопу, что манду! Хошь?

— Ещё бы, кляйнер Ганс… Но ты только обещать умеешь. А ведь такая честь!..

— Уж прям и честь?

— А ты как думал, дурак? Давно ли последний раз бывал в церкви? Вы все любите пытки. Любого святого возьми: кого львы сожрали, с кого шкуру спустили… а боженька ваш — он же к деревяшке приколоченным болтался? Миленько. Ты представь, если бы латиняне с ним грушу твою в ход пустили? Носил бы тогда весь христианский народ такие грушки на шее. А крестоносцы бы у магометан куски той самой груши отбили. И вы бы потом эти железки, в святой заднице побывавшие, на мессах лобызали! А уж крестились бы как!..

Хольда сложила пальцы правой руки наподобие лепестков тюльпана — и резко их растопырила. Ганс невольно вскрикнул и отшатнулся.

— Что там у тебя?! — послышалось из пыточной.

На этот раз старый палач обрадовался голосу Каспара.

— Ты где застрял, соплежуй? Отпирай ту Либби, которая с рваным ртом, да потащили ее!

Вернув хотя бы малую толику уверенности в себе, Ганс смачно плюнул (но не в Хольду, а на пол — побоялся) и поспешил к самой дальней клетке.

— Кляйне Ганс, ты же не дослушал! — крикнула вслед старуха. — Мученицы и чудеса творить горазды! Ты только попроси. Авось, кто и воскресит того Лазаря, что у тебя в штанах!

***

Каспар обычно старался избегать размышлений о виновности или невиновности заключённых этого подземелья. Ведь если уж начистоту, то Ганс был прав: не их умов дело. Однако что касается Хольды — вот здесь палач не испытывал сомнений. Она точно была ведьмой.

Самой настоящей.

Юноша был уверен в этом не из-за жуткой внешности старухи, хотя Хольда и правда пугала уже одним своим видом. Почему палачи никогда не открывали эту клетку? Да, Ганс и Каспар сами себе выдумали отговорку про какой-то особый приказ, но это глупости. Просто они оба догадывались, что Хольда не боится никаких мучений. Ей всё нипочём, в отличие от прочих заключённых — да и в отличие от Каспара, для которого каждый рабочий день становился чем-то вроде пытки.

Она была ведьмой, это точно. И такой, от которой стоит держаться подальше. Угодно этой омерзительной карге издеваться над палачами каждый раз, когда они показываются ей на глаза? Пускай, ведь Хольду это искренне веселило.

А Каспару совсем не хотелось узнать, какова она в гневе.

Девушка, которую они первой приволокли в пыточную, Хольду ничем не напоминала. Она была не старше Каспара и попала в этот подвал настоящей красавицей — но на днях Ганс хорошо потрудился над её лицом. Теперь разодранные до самых ушей щёки обнажали окровавленные зубы, а от мило изогнутого кверху носа мало что осталось. Как и от густых золотистых волос, большую часть которых спалили.

Работа есть работа, но Каспар предпочёл бы пытать её как-то иначе. А вот Гансу, похоже, было приятно изуродовать нечто красивое.

— Ну шо, давай её на дыбу.

Некоторых заключённых и вдвоём было не так-то легко зафиксировать на дыбе-ложе, но эта девчонка почти не сопротивлялась. Каспар затянул петли на ногах, а Ганс занялся руками. Ведьма заскулила уже только от этого: верёвки давно не оставили живого места на её тонких запястьях и лодыжках. Сплошные синяки и глубокие ссадины.

— Ну, крути колесо счастья! А я за инструментом.

Каспар отвёл взгляд в сторону и начал крутить похожее на штурвал корабля колесо.

С шумом завертелись валы, заскрипели толстые верёвки. Кажется, связки и суставы несчастной тоже издавали скрипучий звук. Она не кричала: слышалось только сдавленное мычание. Девчонка наверняка думала, что крики доставляют палачам удовольствие — а это единственное, в чём она хоть как-то могла противиться своим мучителям.

— Каспар, шо-та я не слышу нихера! Крути до отказа!

— Да я уже до отказа натянул. Дальше не крутится.

На самом деле можно было крутить и дальше — если задаться целью совсем разорвать связки, разрушить суставы. Но после этого придётся таскать заключённую на руках, а кому это надо? Одна такая поломанная, какая-то иностранка, валялась сейчас в своей клетке: после пыток не могла даже сидеть. От неё проку мало, лучше оставить в покое. Начальник приедет — разберётся.

— Ааа, значицо, она духу в клетке набралась… ну это ничо, это мы сейчас...

Смотреть ведьме в лицо юноша не хотел. Не потому, что оно превратилось в нечто совершенно отвратительное: он куда больше боялся боли, ужаса и ненависти в глазах. А ещё хуже — если во взгляде уже не осталось даже этого, только отрешённость и пустота. Видеть такое было особенно тяжело.

Это означает, что человек окончательно сломлен. Мёртв ещё при жизни. Церковь говорила, что бескровная смерть на костре может помочь спасению душ ведьм и колдунов. Но сколько крови они проливали прежде, чем взойти на костёр? И оставалась ли в изувеченных телах какая-то душа?

— Она плачет.

Юный палач не видел этого, но слышал.

— И шо?

Ганс гремел инструментами за спиной Каспара: в наведённом ими идеальном порядке всё-таки нашёлся изъян. Нечто очень нужное палачу куда-то запропастилось.

— Я слышал про ту книгу… книгу, которая на столе у каждого инквизитора. В ней говорится, что ведьмы не могут плакать.

— А ты её читал, дубина?

Каспар промолчал.

— То-то и оно. А я читывал книжульку эту. Дык там чёрным по белому рядом сказано: мол, ежели плачет — то всё равно ведьма!

Её тело пока ещё оставалось красивым, если не обращать внимания на кровь, грязь и синяки. Особенно с точки зрения того, кому нравятся худые, изящные женщины — с длинными ногами, не слишком широкими бёдрами и небольшой грудью. Каспар был как раз из любителей подобного. Но никакого желания нагота ведьмы у него не вызывала: слишком омерзительна сама ситуация. Это Ганс вечно пускал слюни на обнажённых узниц, хотя Каспар ни разу не замечал, чтобы напарник насиловал кого-то из них. А ведь они всё время друг у друга на виду. Выходит, Хольда не врала о мужском бессилии?