Андрей Миллер – El creador en su laberinto (страница 70)

На пятом десятке лет всё, что у Сеслава осталось — шрамы на теле и душе да больная нога. Летом и зимой она беспокоила не сильно, но по весне и осенью — хоть вешайся, иной раз и ходить-то толком делалось невозможно.

Раз не в городе свой век доживать, а к другому князю проситься здоровья уже нету — значит, надо идти в деревню. В каком-нибудь чужом селении Сеслав точно никому нужен не был. Ремесла он толком не знал, кроме военного, потому как с младых ногтей только обращению с оружием и обучался. И характер нажил не из приятных. Выходит, пора к отчему порогу.

Но и в родной деревне Сеславу не обрадовались, а причина была всё та же: прошлое его подле князя, который не у всех любовь снискал. Земляка не прогнали, конечно — но и с распростёртыми объятьями, хлебом-солью никто старого воина не встречал. Тем более что родных давно не осталось: сестрица старшая, как выяснилось по прибытии, год назад померла, а прочие и того раньше Богу души отдали. Дома отцовского тоже нет: сгорел.

— Ну и что ж мне теперь поделать? Я вам, люди добрые, пусть не родной — но и не чужой. Креста на вас нету, что ли?

— Крест носим, в Господа веруем. А чего с тобой, неродным, делать…

Вроде и прогнать Сеслава людям добрым было жалко, но жить с ним рядом никому особенно не хотелось. В результате поселился старый дружинник на отшибе, откуда деревню еле разглядишь: в старом доме с убогим подворьем, чьих хозяев пару зим назад забрала какая-то лютая хворь. Понятно, что никому такой дом не нужен. А Сеславу что? Стрел по молодости не боялся, грудь и грудь с ворогом сходиться — тоже, а хворь ему всяко не страшнее степняка или варяга. Выбирать всё равно оказалось не из чего.

Несмотря на больную ногу, хозяйство Сеслав наладил. В обмен на доброго коня — какой-никакой скотиной обзавёлся. Подворье его прямо у опушки леса стояло, да и река недалече; рыбачить дело нехитрое, к охоте быстро привык. Уж чему-чему, а стрельбе из лука Сеслава учить было не нужно, и прыткость в ногах этому ремеслу не требуется. С посевами только складывалось скверно. Но с Божьей помощью Сеслав дважды перезимовал. После чего понял: голодной смертью точно не помрёт, пока ходить может.

Деревенские нового соседа сторонились. Всё шептались, никак винили бывшего дружинника в чёрных делах князя: будто Сеслав при нём человеком был не подневольным. А на третий год задумал Сеслав свататься к одной деревенской девице — уж точно не завидной невесте, но бобылем жить тяжело.

Да и как-то бессмысленно.

Сватовство, как ожидать и следовало, не сложилось. Глупость, конечно: что же, лучше дочке Ивана до старости в девках ходить? Притом Сеслав-то пусть не красный молодец уже, хромой — но мужик ещё по-своему видный. Всё ж ответ ему был простой:

— Шёл бы ты, Сеслав, на… на отшиб к себе. И добрым людям тут не докучал. Слава у тебя дурная, в бане не соскоблишь её.

Плюнул Сеслав, да и пошёл куда послали — дальше жить тем укладом, коим уже попривыкнуть успел. Так и дожил до Семика — или Троицы Умерших, как ещё в народе этот день кличут. Тогда-то всё и началось…

***

Это зимой человек всё больше у печи греется: весной, летом и осенью работы — хоть отбавляй, а хромому любое дело — что здоровому два. Но Сеслав не жаловался. Характер не тот, да и некому было сетовать, если бы захотелось. Редко с ним кто говорил не по делу. Да и по делу нечасто: обменял плоды охотничьего промысла на насущное — и хорош. Иди восвояси…

На Семик девушки по полям гуляют, чтобы урожай был добрым. Кому кумление, кому — гадать, а кому поминать умерших дурной смертью. Словом, каждому занятие находится по душе: если, конечно, ты не на отшибе живёшь, от всего белого света подальше.

Сеславу, ясно дело, не до таких глупостей было. Пошёл он тем днём в лес: силки поставить, а может и подстрелить дичь какую — на то лук с собой взял и стрел колчан. Но не довелось поохотиться.

Перебирался Сеслав в лесу через речку: можно было до брода дойти, но туда далече. Нога-то не болела пока, вот охотник и рассудил: коли хромая слушается, проще по поваленному дереву на тот берег перебраться. Но не перебрался. Подвела нога всё-таки, поскользнулся он да в воду и упал. А там ногу совсем свело, так что почувствовал: тонет. Вроде и неглубокая речка, но до дна не достать, и бежит она быстро.

Помирать таким образом глупо вышло бы, и Сеслав решил повременить с тем, чтобы отдавать Богу душу. Уж как мог, старался выплыть — даром что нога не слушается, а и со здоровой плавать умел плохо. Помог бы кто: но тут уж кричи, не кричи… на Семик обыкновенно боятся люди к воде ходить. Говорят в народе, будто злые духи воды и леса в это время являются.

Вот и положение… день ясный, солнце светит, яркими бликами на воде играет; на ветвях птицы лесные поют, речка журчит весело — что девичья песня. А в той реке человек погибает, и помочь ему решительно некому. Разве что через год помянут, вместе с другими, чтобы душа покой обрела — а иной помощи не дождёшься.

Не сдавался Сеслав; уж к берегу подобрался, но всё равно глубоко, а берег высокий. Воды наглотался, сил всё меньше. Вынырнет на мгновение, воздуху вдохнуть — а потом тянет его снова ко дну.

Так и не выбрался бы, но подхватили его чьи-то руки. Сильные, должно сказать: Сеслав ростом-то вышел, а в плечах — считай, как иной степняк по макушку. Других в княжескую дружину не брали. Но вытащил спаситель его на берег легко.

Сеслав едва опомнился, как глядит: девушка спасла его. Видать из тех, которые не боятся на праздник в лес ходить, хоть лес на Семик — дело лихое. Плохо успел он её рассмотреть: увидал только, что девица пригожая, кожей бела, простоволоса — и волосы чёрные у неё да длиннющие.

— Как зовут-то тебя?.. — кое-как прохрипел Сеслав, а другие вопросы в голову и не пришли.

Ничего ему девица не ответила. Рассмеялась звонко да упорхнула в лес: будто не было её. Пока отдышался Сеслав, поблагодарил мысленно девицу-спасительницу да Господа Бога, перекрестился — куда уж бежать, искать? Тем более на больной ноге. Только смех её будто звучал в ушах до сих пор. Так и побрёл домой: мокрый и без добычи.

А девушку вспомнил позже, греясь у очага прохладной ночью. Во-первых, даже не поблагодарил спасительницу толком: не по-христиански это. Во-вторых, девица хороша была собою, это единственное, что запомнил о ней Сеслав: а женщины-то давно у него не было. Как ни крути, а тяжко без того самого, даже если ты немолод уже.

Но мало имелось времени размышлять. Надо о хозяйстве заботиться, а то летом лениться станешь — зимой с голоду помрёшь. В деревне всё праздники шли, но то деревенским отрада: когда люди вместе живут, все их заботы легче становятся. А одному, на отшибе — не до отдыха и веселья. Уже скоро Сеслав позабыл о девице: работал с рассвета до самого вечера, а когда темнело — без сил падал.

Но седмицы не минуло, как опять привычный круг жизни — от зари до зари, прервался. Тут уж гадай, кому такое угодно было: но жизнь переменилась, и не сказал бы Сеслав, что тому не порадовался.

***

Собрался он снова в лес, потому что малочисленной скотиной сыт не будешь, а всходы богатые — явно не его ума дело, это уж давно понятно стало. Чтобы земля была щедрой, надо с детства с ней обращаться учиться: а Сеслав всю жизнь потратил на другое.

Так что зверь лесной — главное его пропитание, это аки Божий день ясно. За реку ходить не собирался теперь без особой нужды: до брода далече, а второй раз тонуть уж точно не хотелось. Два раза так не спасут, глупо искушать судьбу. Лучше уж смириться, что былой прыти да ловкости не осталось.

Шёл Сеслав по лесу, на крепкий посох опираясь. Благодать там летом: запах — лучше ладана церковного, солнышко тенями играет, кругом звуки — слаще музыки при княжеском дворе. Тут птица запела, там ветерок тронул листву: шелестит, самую душу ласкает. Иной раз ветка захрустит под ногой — и то в радость. Деревья давно за спиной сомкнулись, опушки и хижины своей не видать: но Сеслав ясно представлял, куда идёт и где находится. Не занимать ему было опыта в лесных делах — это степняки проклятущие, окаянные нехристи, терялись в них. Для него-то лес свой, русский, родной.

И тут почувствовал Сеслав: смотрят на него.

Это чувство, что знакомо каждому — а уж воину многоопытному тем паче. Взгляд такой пристальный, словно на затылок давит. И уж верно, не звериный: зверя в лесу по-другому совсем ощущаешь. Даже самого лютого, вроде волка или медведя. Но уж коли не кличут его и по голове не огрели — должно обернуться, посмотреть.

— Кто тут, покажись! Я человек добрый, в лес пошёл за промыслом христианским, зла не замыслил тебе!

И с этими словами обернулся. Позади липа стоит: высокая, старая, могучая. И трава вокруг неё не растёт. С ветвей и смотрели на Сеслава, глазами странными — цветом как яшма. Девицу, что его спасла, Сеслав сразу узнал.

Волосы чёрные всё так же не заплетены, сильно перепутаны — а свисают ниже ветви. Кожа белая-белая: и не на молоко похожа, а больше на свет лунный. По первости показалось, будто девушка вовсе нагая: но пригляделся, нет — сарафан на ней, только драный весь. А главное-то, как она смотрит.

Ничего Сеслав не боялся никогда. Ни зверей в лесу, ни стрелы половецкой, ни доброй схватки с ворогом. А вот это — боязно. Потому как не бывает такого взгляда у людей смертных, чтобы даже не прямиком в душу — а насквозь чрез неё, как копьём на скаку. Смотрит и молчит. И сам Сеслав тоже ни слова не молвил, не пошевелился: будто всё тело свело ему в один миг.