Андрей Миллер – El creador en su laberinto (страница 63)
А потом белые-белые люди забрали и чёрных-чёрных негров, и белого негра, которого назвали в честь чёрного напитка. Оказаться рабом на Карибах куда лучше, чем быть просто мясом. Даже животных убивают быстро…
В итоге Коффи снова столкнулся с колдуном. Который тоже хочет рубить плоть на куски. А ведь хозяин Хасан называл себя учёным и философом! Он выкупил Коффи у гаитянцев и отвёз туда, где негры были слугами, но не рабами. Все колдуны хитры. Все они одинаковы. Проклятые колдуны!
— Коффи, я приказал!
Негр поднял тесак и опустил его на череп Хасана. Опустил, приложив всю свою огромную силу. Да, теперь он тоже решил пошутить. Сегодня альбинос порубит колдуна и сожрёт, а черные и белые боги славно над этим посмеются.
***
Рассвет Джозеф Смит-младший встречал в злачной дыре, где веселились всю ночь. Завсегдатаи лихо кутили, а юноша только вливал в себя виски, стакан за стаканом — и при этом не пьянел. Толком не мог вспомнить, как выскочил из квартиры, оставив Коффи над трупом колдуна. Но какое это имело значение? Джозеф выжил, вот что важно.
Он даже на страшную боль в ноге плевать хотел. Не исключено, что удар Хасана навсегда оставит юного Смита хромым… тогда нужно будет придумать историю увечья попроще. Про болезнь и неудачную операцию, скажем.
Хайрам, старший брат Джозефа, сидел напротив. Он-то как раз славно залил глаза, слушая всю эту безумную историю, но пока не понимал её истинного смысла.
А вот Джозеф прекрасно понял всё. Похоже, настал тот самый день, о котором говорил ему Иисус: день, когда Смит осознал суть Евангелия во всех деталях. Саму глубинную идею христианства. Всё, что должен изведать настоящий пророк.
Между братьями лежал толстый блокнот, в который Джозеф так долго записывал каждое своё сновидение. Хроники чего-то неведомого. Обратной стороны сущего или какой-то совсем иной реальности, существующей параллельно нашей? Не исключено. Возможно, все эпохи существуют одновременно. Ключевое в другом: сны содержали Откровение. И Джозеф убедился, что теперь сможет постигать его безо всяких сомнительных напитков.
— Я напишу книгу, Хайрам. Я напишу книгу обо всём том, что мне указывали и указывают. С этой книгой я понесу людям великое Слово. Будь уверен, брат: они пойдут за мной. А ты? Ты тоже пойдёшь?
— Яяя?.. — протянул пьяным голосом Хайрам. — Дык… я… куда хочешь. Только… стоит нам… м… уехать пока из Нью-Йорка. Например, ик, в Ппп… П-п-п… Пенсильванию, о.
— Звучит разумно. Там я и начну писать книгу. А назову её в честь Морония.
— Ммморония? Книга М… ммм… морм… мммо… Мормона?
Джозеф вздохнул. В своём состоянии брат и выговорить больше двух слогов не мог, и имена перепутал, но хотя бы исполнился решимости действовать. А это главное. И это знак.
— Да, брат: «Книга Мормона». Пусть будет так.
***
Мороний исполнил волю отца, написав заключительную главу истории народа Нефия. Уйдя подальше от святого тайника, воин обнажил меч, чтобы отправиться вслед за отцом и соплеменниками. Больше его в этой жизни ничто не держало. Хотя…
Мороний потянулся к кисету. Дурман-порошка оставалось совсем немного. Наверное, это было слабостью, но почему бы перед смертью не пройтись по иным мирам и эпохам? Хорошая мысль. Высыпав содержимое кисета на ладонь, Мороний стал жадно втягивать его носом.
С минуту ничего не происходило, а потом разум утратил всякую власть над телом. Мороний растянулся на земле, ощущая, будто его мышцы превращаются в воду и стекают с костей. Стало необычайно легко, а по позвоночнику словно побежали снизу вверх маленькие-маленькие муравьишки, ползущие прямо в мозг, приятно щекочущие его.
Перед глазами заплясали цветные пятна, и нефиец провалился в тот самый волшебный мир, куда уже не раз сбегал от горькой реальности.
В странных снах видел он молодого пройдоху Джозефа Смита, ставшего пророком и основавшего собственную религию. Его последователи называли себя «Святыми последних дней», но более стали известны под названием «мормоны».
Ибо они — вот смешная шутка! — почитали Мормона как ангела, да и самого Морония тоже. И стали они многочисленны и влиятельны, особенно в землях, что назывались Юта. Когда-нибудь весь этот дивный мир покорится им…
Мороний блаженно улыбался в наркотическом сне.
Отцы всех зол
В своё время Лопе испытывал нестерпимое отвращение к Лондону. Туманный город, где от вечной сырости скрипели суставы и не проходил натужный кашель. Тело ведь уже не такое, каким было в лихой молодости… Но всего нескольких дней в Санто-Доминго хватило, чтобы затосковать по прохладе тёмных улиц британской столицы.
Влажная жара Нового Света, от которой Лопе успел совершенно отвыкнуть, оказалась куда хуже пресловутого климата Альбиона. Воздух был похож на горячий пар, он живо напоминал турецкие бани. Пот почти не испарялся с тела: от того днём было невыносимо жарко, а к вечеру влажная плёнка на коже заставляла мёрзнуть. Самый глубокий вдох не позволял насытить лёгкие. Омерзительно.
А ещё эти мухи — размером чуть ли не со стрекозу, и мелкая доставучая мошкара. Плотно затворённые ставни кое-как спасали от насекомых и палящих солнечных лучей. Но не полностью, внутри-то — парилка как есть.
— Я целюсь не глазом. — вдруг раздался из дальнего угла голос, хриплый от дешёвой выпивки и ещё более паршивых сигар. — Я целюсь…
— Ой, вот только не начинай! — Лопе раздражённо всплеснул руками. — Избавь меня, Ролдан, от изумительных историй про лицо твоего отца и зад твоей матери. Уже в печёнках сидят, не могу больше весь этот бред слушать!
— Но ты-то помнишь лицо своего отца?
— Я не помню даже лица бабы, на которую вчера залез. И твоё, Ролдан, мечтаю позабыть!
Сказать, что Ролдан был странным, означало бы допустить сильное преуменьшение. Сам себя он именовал на английский манер, но двое из троих в этой комнате от рождения говорили по-испански, потому имя произносили привычным себе образом. Из всех этих чужестранцев, третьего дня прибывших в Санто-Доминго, только сам Ролдан в полной мере знал историю Ролдана. Откуда его вытащили большие начальники — Madre de Jesus ведает…
Странный, одно слово. Одевался он, словно американский вакьеро. Лопе постоянно забывал, как в Северной Америке называли погонщиков скота (когда те земли ещё пребывали под властью сынов и дочерей Божьих), так что применял испанское слово. Какие-то «коровьи мальчики», как-то так… Плотные штаны, кожаная безрукавка поверх рубахи, шейный платок и широкополая шляпа, бросающая тень на лицо. У Ролдана имелись револьверы чрезвычайно искусной работы, которыми он безумно гордился.
Вакьеро вечно нёс бред про лицо отца, про убийства сердцем и всё такое прочее. Одна отрада: как доходило до перестрелки — револьверы Ролдана всегда покидали кобуру первыми. И били врагов Господа без промаха.
— Зато я хорошо понимаю, о чём он говорит.
— Ну вот, ещё один голос со стороны нужника…
Теперь заговорил второй спутник Лопе. То был худощавый паренёк, при любой погоде одетый в длинное плотное пальто: будто ему всегда ни жарко, ни холодно. Ничего особенного нельзя было сказать о Захарии по внешности, кроме его очевидных корней — из народа, погубившего Христа.
— Я сам убиваю сердцем. — продолжал Захария. — Сердцем, полным боли от судьбы моего народа. И я помню лица всех своих отцов, избранных Богом и гонимых глупыми людьми. Я…
— Эту песню я тоже слышал сотню раз. Не начинай своё любимое дерьмо. А то подойду и заткну твою поганую глотку!
Ролдану всегда было плевать на грубость командира: он воспринимал это как данность. А вот ранимый Захария каждый раз вёл себя иначе. Как всегда, он направил в сторону Лопе две пустые чёрные глазницы: дульный срез своего обреза.
— Подойди. Видит сам Саваоф, Господь Воинств Израилевых: набью тебе полную задницу дроби.
Лопе сдвинул длинные волосы, прилипшие ко лбу, и широко развёл руки.
— Знаешь… давай, попробуй. Сколько мы работаем вместе, столько ты грозишься убить то меня, то этого юродивого. Валяй, жидовская морда! Сам знаешь, что меня давно ни свинец, ни сталь толком не берут. А что касается Ролдана — я вообще не уверен, что он человек.
Их загадочный соратник только пожал плечами. Он в очередной раз возился с револьвером, забросив на стол ноги, обутые в крепкие сапоги с каблуком и шпорами. Ролдану было плевать на ссоры, в которых каждый раз звучали одни и те же слова. Уже который год… чуть ли не через день одно и то же.
— Не стану поверять. — вдруг смягчился Захария. — На самом деле, в этом есть прелестная ирония. Кто защищает сынов и дочерей Господних на переднем рубеже, борясь с отвратительной нечистью? Один — подозреваю, бес из Преисподней. Другой — воскресший мертвец. И только один человек.
— Человеком ты себя называешь?
— А что?
— Ты же еврей. Выходит, среди нас ни одного человека.
— Пошёл в задницу, Лопе. Когда-нибудь я всё-таки тебя пристрелю. Просто не сегодня.
Перебранку прервал стук в дверь, которая еле держалась на петлях.
Не сговариваясь, не подавая друг другу никаких знаков, трое чужестранцев действовали чётко и слаженно, подобно даже не солдатам в строю — хорошим танцорам. Сей же миг Захария встал в угол за дверью, держа обрез наготове, а Ролдан отступил вглубь комнаты, страхуя Лопе.