Андрей Межеричер – В свете зеленой лампы (страница 35)
Буриме
Вы, наверно, подумали, что я забыла про Ольгу Николаевну и Люсю? Совсем нет, просто до этого было что рассказать более важное, а теперь и о них можно.
Мы на Старую площадь редко ездили нашей большой семьей, чаще всего на дни рождения. Игорь иногда навещал их один, но бывало, что и мы всей командой приходили в гости. Но там действительно негде было развернуться такой компании. Танечке надо было где-то поиграть и побегать, скоро и Андрейке тоже это стало нужно. А там было ну просто негде, к тому же постоянные ссоры с соседями вынуждали нас оставаться в комнате.
Ольга Николаевна, большая труженица, работала с корректурой не покладая рук да еще занималась кучей личных бумаг. Она добивалась реабилитации мужа и восстановления его честного имени. И добилась! Она ходатайствовала, чтоб ей дали персональную пенсию как члену партии с 1918 года. И добилась! Она просила Люсе увеличить пенсию по инвалидности как дочери невинно репрессированного. И добилась! Она просила отдельной жилплощади, но так и не сумела получить ее до самой смерти.
Люсино психическое заболевание, или «шиза», как называл его Игорь, не проходило. Были и припадки, и порывы гнева, и желание убить себя. Ей уже было за тридцать, ухажеры всё еще к ней и ходили и звонили, но ничего серьезного не происходило, да Люся и сама не позволяла ничему такому произойти, понимая свои проблемы со здоровьем. Она очень ухаживала за своим лицом и телом: использовала разные кремы и маски, делала каждый день гимнастику, ела только полезное и никогда не переедала. Люся спала, положив голову на что-то жесткое, или на подушке, набитой крупой. Но всё время была сильная неудовлетворенность жизнью, от этого происходили скандалы, даже драки с матерью. Ольга Николаевна воспринимала всё это как крест, который ей суждено нести всю жизнь, и старалась никому не рассказывать о том, что творилось у них дома за закрытыми дверями. Играла на рояле Люся очень хорошо, на скрипке тоже, но всё это было по причине больной психики недоделано, недоразучено и не имело конкретной цели или применения.
У Люси был один постоянный поклонник, его звали Анатолий Приклонский. Он был другом детства Игоря, их родители тоже дружили. Анатолий приходил к ней в течение многих лет два раза в год с букетом цветов: на ее день рождения и на день рождения Леонида Петровича, которого помнил с детства и очень уважал. Он всегда был хорошо одет и, становясь на одно колено, с серьезным лицом просил Люсю осчастливить его и выйти за него замуж. Она же отказывала ему каждый раз, иногда даже в довольно грубой форме. Но он не обижался и не отчаивался. Если дома была Ольга Николаевна, то он и у нее просил руки дочери. И так много лет. Дружили не только родители, сам Леонид Петрович в юности часто бывал неделями летом у Приклонских в имении в Тульской области, около села Яковлево.
Люся всегда отказывала Анатолию, даже тогда, когда кроме него никто уже к ней ходить не стал. А он всё равно и звонил, и приезжал. Но о нем еще будет разговор.
Ольга Николаевна и Люся приезжали иногда к нам сами. К этому мы готовились так же, как раньше, во времена Леонида Петровича, готовились к приезду его мамы Софьи Абрамовны. Делали полную уборку, суетились, ждали, как какую-то комиссию. Ольга Николаевна боялась сквозняков, а у нас в семье все любили свежий воздух. И первое, что она говорила, войдя в нашу комнату и еще не сняв пальто:
– Лиза, поскорей закрой все окна и форточки, мне уже дует!
Она даже говорила «заткни», а не «закрой».
– Мама, ну что ты говоришь? Мы же задохнемся здесь, смотри, сколько нас, – обычно парировал Игорь.
– Ничего, сыночек, на Старой площади не задохнулись, а там комната намного меньше, – не уступала мама, и сын, как правило, сдавался.
С Ольгой Николаевной было интересно. Она много знала и часто нам что-нибудь рассказывала. Рассказывала о революции, когда ей было двадцать лет, о войне, когда ей было сорок, и, конечно, о Леониде Петровиче. Это был ее кумир и кумир всей семьи. В дни ее приезда в доме устанавливалась особая семейная атмосфера, одновременно и радостная, и грустно-лирическая, которой я тоже проникалась. Да и как было не проникнуться, когда Леонид Петрович писал такие красивые стихи, что нельзя без слез читать, рисовал так, что хоть сразу на стену в музей вешай! Родные читали его стихи, рассматривали его рисунки, смеялись над карикатурами и эпиграммами в стихах. А потом наступало время чая и игр.
Мы бережно убирали со стола фотографии, стихи и рисунки деда Леонида, которые Ольга Николаевна всегда возила с собой. Накрывали на стол, ставили чай с домашним пирогом-ватрушкой, я о ней уже писала. Но могу и напомнить. Ватрушка – это красивый семейный пирог с грецкими орехами, который печется у Межеричеров к какому-нибудь событию, когда собираются все вместе. Печет пирог всегда старшая из женщин в семье. Ватрушку Ольга и Люся тоже привозили с собой. Поэтому Игорь обычно шел встречать маму и сестру к самому метро, чтоб помочь донести сумки. Я тоже иногда шла с Андрейкой ему помогать. Ведь, если вы помните, у Ольги Николаевны с детства проблема с одной ногой.
Так вот, мы все дружно пили чай с ватрушкой, но всегда нарезали этот семейный пирог на два куска больше, чем нас сидело за столом. Кроме того, всем выдавали листок бумаги и карандаш со стиралочкой, Игорь доставал песочные часы и томик стихов какого-нибудь известного поэта, и мы начинали играть в буриме́. Играли все, кроме меня и Андрейки, мы были зрителями и болельщиками. Лена открывала сборник стихов на какой-нибудь странице и читала не полностью строчки, а только рифмы. Всего восемь слов. Игорь переворачивал песочные часы, и все, закрываясь друг от друга руками и локтями, начинали писать стихи. Когда песок кончался в верхней стеклянной чашечке часов, говорили «стоп», и все кидали свои карандаши на середину, чтоб никто не мог ничего подправить. Игроки смеялись и начинали по очереди читать свои получившиеся стихотворения. Чаще всего они бывали шуточными. Свое одобрение, а иногда и восторг по поводу прочитанного мы выражали аплодисментами, неудовольствие – топаньем ног. И так три раза. После трех туров игры мы выбирали лучшего и худшего поэта вечера. Лучшему поэту надевали шоколадную медаль или специально для этого хранившийся венок из лавровых листьев. Ему ставили стул на стол, он сидел там и ел один из оставшихся кусков пирога, запивая чаем. Все остальные ходили вокруг него, спрашивали ласковыми голосами, вкусно ли ему, и всячески восхваляли вслух его талант. Часто это тоже были эпиграммы. Худший поэт лез, подгоняемый свистом и топаньем ног, есть свой кусок пирога под стол и оттуда громко читал стихи лучшего поэта. Скатерть нашего круглого стола была длинная, почти до пола, слышно было плохо, и его всё время просили перечитать. Всё это было не обидно и очень смешно. Например, Андрейка всегда лез под стол с тем, кто проиграл, и помогал ему съесть его призовой кусок ватрушки. Это тоже было очень забавно.
У меня в шкатулочке сохранились два листка с экспромтами Игоря и Андрея на стихи Пушкина, но более позднего времени, когда Андрейка уже участвовал в игре наравне со взрослыми:
Часто и друзья родителей, узнав, что будет буриме, приезжали в этот день, чтобы поучаствовать. Друзья Игоря, Николай Мерперт с женой Татьяной, или Ленины подружки, Лиля, Лида и Лена, были самыми частыми гостями и игроками. В дни приезда Ольги Николаевны гости уезжали поздно, и мы все шли гурьбой их провожать до метро. Там тоже долго стояли, вспоминали игру и смеялись снова. Наконец они уезжали. Вероятно, причиной такого нашего веселья была бутылочка крепкой домашней вишневой наливочки, которую Люся по традиции всегда тоже привозила с собой? Очень может быть…
Детский сад
В раннем детстве Андрейка был довольно болезненным ребенком. Но родители считали, что он всё равно должен ходить в детский сад для развития и общения. Наверно, это было правильно. Детский сад ему выбрали самый хороший, тот, что в старинном особняке прямо на улице Горького, между площадями Пушкина и Маяковского. Первый раз мы туда пошли с ним и мамой. Красивое здание, богатый подъезд с широкой, во весь вестибюль, лестницей, уходящей вверх на второй этаж. Большие окна и в игровой комнате, и в просторной спальне, невысокие детские столы и стулья в столовой. Ничто не укрылось от моего критического взгляда, но всё заслуживало одобрения, даже одежда персонала и выход на огороженный задний двор дома, где дети гуляют и играют на воздухе. Пешком от нашего дома до этого здания было минут двадцать, многовато для маленького ребенка, но Лена разведала дорогу дворами, она была почти вдвое короче. Это оказалось удобнее.
Андрейка впервые общался с другими детьми и со взрослыми. Я буду рассказывать не всё по порядку, а то, что запомнилось больше всего из тех лет, что мы с ним ходили в садик. Первое, что вспоминается, – это, конечно, дорога туда утром. Андрейка часто был невыспавшимся, неразговорчивым, иногда даже плаксивым. Осенью и зимой идти было темно и холодновато, ветер задувал под пальто, да и небо было еще сумрачное, только начинало светлеть у горизонта. Люди спешили на работу, обгоняя нас, почти все быстро и молча. Мы сворачивали в сад «Аквариум» и шли между домами слева от театра Моссовета. Его боковая стена была высокой и глухой, без окон, как какая-то Бастилия. Она была покрашена в невзрачный темный цвет и выглядела совсем не так, как праздничный фасад театра с колоннами и яркими лампами у входа. Затем, проходя через дворы и детские площадки, мы срезали большой участок пути и выходили прямо на шумную и многолюдную улицу Горького напротив дома двадцать два на другой стороне, где уже приветливым мягким светом встречали нас окна детского сада. Оставалось только перейти эту широкую дорогу по зеленому сигналу светофора – и мы уже прямо у подъезда. Открываем дверь, поднимаемся по бесконечной широкой лестнице, еще дверь – и оказываемся среди гула голосов детей и родителей. Все поторапливают своих малышей, ведь надо идти на работу, таких неторопливых, как я, нянь или бабушек всего две-три. Кто-то из детей хнычет, не желая расставаться с мамой, кто-то просто громко плачет вслед родителям, исчезнувшим за входной дверью. Я помогаю сыночку переодеться, приглаживаю его растрепавшиеся после шапки волосы, обнимаю, целую в щечку и незаметно крещу – храни тебя Боже, мое сокровище!