Андрей Меркулов – Тяга к свершениям: книга четвертая (страница 40)

— Вы здесь живете? — быстро сделав заказ, спросил Роман у официантки, желая чем-нибудь отвлечь ее, пока Дульцов напряженно листал меню, пытаясь в уме составить наиболее удачный набор, которые он только мог приобрести на свои двести семьдесят четыре рубля.

— Нет, — ответила она улыбнувшись. — Я из городка в сорока километрах отсюда.

— Каждый день ездите? — в удивлении поднял брови Роман.

— Через день — работа в смену.

— Из деревни кто-нибудь здесь работает?

— Никого.

— А местный народ чем занимается?

— Не знаю. Здесь ничего нет, даже школы.

— Как же дети учатся?

— Некоторые в город учиться ездят.

— Некоторые? — переспросил у нее Роман.

— Большинство не учится, — ответила официантка.

В этот момент их разговор прервал Дульцов, который принялся перечислять свой заказ. Ему стало неудобно за то, что он так надолго задерживает официантку своей нерасторопностью и, плюнув под конец на свои тщетные попытки сравнить в уме сразу несколько вариантов, он заказывал сейчас то, что попадалось под руку, просто суммируя общую стоимость.

— Устала, наверное, ждать, пока я выберу, — досадливо сказал Дульцов, когда официантка ушла. — Выбирал, прикидывал и так, и эдак… Ай! — махнул он рукой. — Не купил бы ты это кольцо, и проблем бы сейчас с деньгами не было! Дай-ка, кстати, посмотреть, — произнес он, кивнув головой на руку друга.

Роман снял и протянул ему перстень.

— Ха-ха-ха-ха-ха! Вот это да! Ха-ха-ха! — расхохотался Дульцов, рассматривая кольцо.

— Что такое?

— Окислилось твое золото! — сенсационно произнес Дульцов и развернул перстень так, чтобы Роману удобнее было видеть его внутреннюю сторону.

И действительно, вся внутренняя сторона кольца была покрыта зеленоватой патиной.

— Медь, — тихо произнес Роман, с силой нахмурив брови.

— Во, во! — весело сказал Дульцов, в согласии покачивая головой и самодовольно улыбаясь. Он не злорадствовал — совсем нет. Первейшей и генеральной его эмоцией было сейчас удовольствие, ликование от подтверждения своей правоты в оценке этой сделки, так что он чуть не добавил сентенциозное: «я же тебе говорил!». Дульцов торжествовал, и в этом переполнявшем его самодовольном уповании тонула сейчас вся его дружеская солидарность. Никакое чувство такта не играло роли и не имело ни малейшего шанса, пока в нем кипели эти эмоции.

— А такой тяжелый; на медь совсем не похоже, — обескуражено проговорил Роман.

— Наверное, внутри какой-нибудь свинец, а медью только сверху покрыли, — сказал Дульцов. Он достал из кармана брюк платок и принялся натирать кольцо.

— И не отличишь же от настоящего! — сокрушался Роман. — А я дурак, переживал, что так мало денег дал цыганке за это кольцо, — грустно усмехнулся он.

— Держи, — сказал Дульцов, протягивая другу перстень, но, уже не улыбаясь, а с серьезным и участливым выражением лица. Он увидел, что для Романа сейчас ровным счетом не имело никакого значения, кто оказался прав в отношении этого приобретения; его восторженные эмоции, лишенные ответной реакции, быстро иссякли, и Дульцов проникся сейчас сочувствием к другу.

Роман взял кольцо. Дульцов своим платком за полминуты удалил всю патину и начистил его так, что казалось, оно стало блестеть еще сильнее, переливаясь прежним благородным оттенком. Роман одел его назад, на тот же палец.

Официантка начала приносить еду и после третьего ее захода на столе уже стояли все заказанные блюда. Несмотря на ограниченный бюджет, получилось даже довольно много: по одной порции таежных пельменей в горшочке с рубленой печенью, накрытых сверху горячей, по-видимому, только что испеченной лепешкой, три разных салата, томатный сок, чай, блинчики со сметаной и пирожное. Поначалу друзья ели молча: Роман нахмурился, и Дульцов тоже не торопился начинать беседу. Но, по мере того, как еды на столе становилось все меньше, настроение их улучшалось: они развеселились и разговорились.

— Слышал про реформу языка? — спросил Роман, наливая себе в кружку чай из маленького чайничка и пододвигая поближе пирожное.

— Давно уже пора провести, — ответил Дульцов. — Русский язык сильно устарел.

— В смысле устарел? — не поверил своим ушам Роман, в изумлении уставившись на друга и на мгновение, забыв даже про свое пирожное.

— В прямом. Русский язык чересчур сложен; во многом эта сложность не оправдана и я надеюсь, что рассматриваемые сейчас мелкие изменения будут началом процесса его глубокого совершенствования и унификации.

— Но о каком совершенствовании ты говоришь? Ведь предлагается его обрезать — вообще убрать букву «ё».

— И правильно, — спокойно произнес Дульцов.

— Что правильно?

— Правильно будет унифицировать букву «ё». Это дублирующая буква, совершенно бесполезная.

— Бесполезная? И как мы без нее будем общаться? Что это такое получиться: елка, вместо ёлка, и ежик, вместо ёжик? Это же смысловая буква — не просто так.

— Ты помнишь, до революции существовала буква «i»? Такая, с точкой наверху, — обратился Дульцов к Роману, указательным пальцем изобразив ее при этом в воздухе.

— Да. Хорошая буква была, — ответил Роман.

— Она использовалась в некоторых случаях вместо «и», как сейчас используется «ё», вместо «е». Например, раньше если слово «мир» писалось через букву «и», то оно означало…, — тут Дульцов замялся, силясь произнести что-то, но не находя для этого нужных слов, — как бы… противоположность войны… состояние отсутствия конфликта… Ну ты понял. А если писалось «мiр» через букву «i», то имелось в виду «мир», в смысле — планета земля. Сейчас буквы «i» нет, и оба этих слова пишутся одинаково, но у тебя, я думаю, никогда не возникало вопроса, что имеется в виду под словом мир в том или ином случае, например в названии эпопеи Толстого. То же самое с буквой «ё», тем более что эта буква и так уже нигде не пишется… Вообще, тридцать три буквы — слишком много. Надо не только «ё» упразднить, но и «й», «ы», твердый знак тоже.

— Ты что серьезно? Да сокращение количества букв сделает язык примитивным, — как ни в чем не бывало, перешел к другому утверждению Роман. На уровне подсознания он почувствовал правоту друга, но не в силах согласится, попросту уклонился в сторону, акцентировав внимание уже на совершенно другом аспекте обсуждаемого вопроса.

— Кто тебе сказал, что это сделает язык примитивным? — еле сдержал в себе эмоции Дульцов. — При последней реформе русского языка в восемнадцатом году убрали четыре буквы: он стал проще, но при этом его разнообразие ничуть не уменьшилось.

— Из-за уменьшения количества букв потерялись многие описательные свойства.

— Что за ерунда! — воскликнул Дульцов, так что даже сам смутился, как громко прозвучала сейчас в кафе его фраза. — Ничего не потерялось. Ты же читаешь дореволюционных писателей, и при этом понимаешь все, до последнего слова, до мельчайшего нюанса. Реформа совсем не обеднила язык, но сделало его намного легче!

— Да этой реформой убили язык. Раньше буквы имели название, несли в себе смысловой посыл: Аз, Буки, Веди… В ходе реформы они потеряли свое символичное значение, свои корни, — в очередной раз ушел в сторону Роман, попросту не заметив железные аргументы друга.

Дульцов готов уже был взорваться от возмущения. Все те логические доводы, которые он приводил в поддержку своего мнения, Роман упорно игнорировал, и это невероятно его злило. Дульцову всегда нравилось общаться с Романом, нравился его образ мыслей, но при этом его не менее сильно раздражал в нем один пункт, а именно — когда друг нес всю эту чепуху про корни и связь с духовным миром, превращаясь из интересного собеседника в ортодоксального болвана.

На старших курсах института Роман увлекся определенными идеями, и некоторое время даже состоял членом в одной общественной организации. Организация эта было почти политическим объединением, и имела очень самобытное название: то ли «Славянская правда», то ли «Истинная воля». Идеология объединения базировалась на утверждении, что русская культура имеет уникальную, по своей глубине и силе, связь с неким «духовным миром планеты». Для подтверждения обоснованности этой идеи внутри общества активно распространялись и муссировались различные псевдонаучные теории о некогда существовавших на земле невероятно развитых древних цивилизациях, о том, что на самом деле исходя из новейших находок археологов славянская культура является самой древнейшей в мире, что именно от нее пошла вся человеческая цивилизация, что даже якобы в северной Америке в пещерах находили надписи, которым было никак не менее нескольких сотен тысяч лет, и что написаны они были на кириллице. Все эти доводы сами по себе, по отдельности, были абсолютно несостоятельны, а порой даже до очевидности абсурдны, смехотворны; но грамотно выстроенные в систему, они смотрелись довольно стройно: скрывая недостатки друг друга и акцентируя внимания на общих моментах, они поддерживали сами себя, подобно тому, как отдельные металлические части, тонущие в воде, определенным образом собранные вместе могут держаться на ее поверхности. Одним же из основных канонов этой организации как раз и была идея, что через неповторимый и живой русский язык осуществляется необъяснимая современной наукой связь носителя этого языка с «духовным миром планеты».

Роман состоял членом этого объединения чуть больше года, после чего благополучно покинул его, но некоторыми идеями он успел за это время проникнуться очень глубоко. Конечно, это проявлялось только в отношении узкого круга вопросов, таких как происхождение человека, роль русского языка, да еще может быть трех-четырех, но уж если разговор касался этих тем, то Роман демонстрировал невероятную упертость. В такие моменты Дульцов про себя часто сравнивал Романа со своей уже пожилой тетей — глубоко верующей женщиной, которую он, не смотря на это, очень любил. Наблюдая за ними, он выделил для себя в их поведении одну общую характерную особенность: когда речь заходила о религии, его тетя точно так же, как сейчас Роман, попросту игнорировала конструктивную критику и любые доводы, противоречащие ее идеям, и вместо того чтобы приводить аргументы по существу вопроса, как загипнотизированная повторяла какие-нибудь свои убеждения, которые могли даже не вписываться в общий контекст разговора.