Андрей Меркулов – Тяга к свершениям: книга четвертая (страница 115)

Зажмурив глаза и мотая головой Майский просил, молил их остановиться. Душа его разрывалась на части, ему было невыносимо тяжело и больно. В отчаянии кричал он им, но они ни на секунду не прекращали своей пытки. Кто-то из них плюнул Майскому в лицо и вот уже удары посыпались ему по голове. Он вскинул руки, чтобы защититься и понял, что в кисти у него зажат молоток. Злость и ненависть вспыхнули вдруг в Майском. Он обернулся: сидевшие за ним люди больше не шептались, а все внимательно смотрели за его истязанием, будто ожидая чего-то. Майский заревел, вскочил, оттолкнув от себя чиновников, и занес уже молоток над головой Белокобыльского, как вдруг увидел за его спиной черную фигуру. Тот же покрытый мраком человек, который был в палате Марины, смотрел сейчас на него из-за плеча юриста. Как и прежде, он был лишь одной сплошной тенью, но Майскому вдруг показалось, что в его черном лице он видит глаза; глаза, готовые при первой возможности в мгновение поглотить всего его. Молоток выпал из руки Майского. Под грудой ударов он повалился на землю и, пытаясь укрыться от них, свернулся клубком, обхватив голову руками. Но только он весь сжался, готовясь к избиению, как удары прекратились.

Выждав с полминуты, Майский медленно убрал руки: рядом с ним никого не было, а сам он лежал на снегу на улице. Он поднялся и огляделся: это был хорошо знакомый ему тупиковый проезд с мечетью; вплоть до самого бульвара он был совершенно пустым и мертвым, и лишь только мелкий снег, тихо опускаясь с неба, привносил сюда хоть какое-то движение. Майский стоял возле сворота в проулок и, не сходя с места, смотрел в сторону бульвара, как вдруг услышал сзади какой-то шорох и возню. Он развернулся и увидел, что кроме него в самом тупике находился еще один человек. Мужчина сидел на коленях лицом к стене, а на голову у него был наброшен капюшон, но Майский и сзади сразу узнал его — это был сын азербайджанца. Его красный пуховик весь был испачкан кровью, а сам он, покачиваясь вперед-назад, производил руками какие-то действия, бубня что-то себе под нос. Медленно ступая по свежему хрустящему снегу, Майский стал приближаться к мужчине. «Ж`ертва приведет каждого из нас в бессмертие… С нее начнется новая ж`изьнь…», — расслышал он слова, но, странное дело, голос принадлежал не молодому азербайджанцу — это был голос его отца. Подойдя к мужчине, Майский в нерешительности протянул руку и коснулся его плеча, а когда тот повернул голову, смертельный страх и ужас обрушились на него. Под капюшоном не было лица — была лишь темная черная тень вместо головы. Жуткие ощущения сковали Майского. Страшная безликая тьма разверзлась на него, вбирая в себя всю жизненную энергию. Ноги его подкосились, стало невыносимо тяжело, больно и до ужаса страшно. Еще мгновение — и он без чувств упал на землю.

∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙

Майский открыл глаза, и тут же мысль о предстоящих событиях завладела им. Напрочь развеяв сон, эта мысль сходу навалилась на него, будто никогда и не покидала. Он посмотрел в телефон — четыре часа утра. Будильник был заведен на полшестого, и полтора часа вполне можно было еще отдохнуть, но он при всем желании не смог бы сейчас снова заснуть.

Поднявшись с кровати, Майский умылся, оделся по-домашнему в трико и футболку, еще раз проверил конверты, плащ, ружье, рожки к нему и, сложив все это на кресле, пошел на кухню. В холодильнике были яйца, которые он купил вчера специально для того чтобы поджарить на завтрак, да и шпроты еще остались в достаточном количестве, но в животе у него все крутило и ходило ходуном и, сумев осилить лишь две кружки кефира, он вернулся в зал.

Переодевшись в рубашку и костюм, Майский уселся на стул. Все было готово и оставалось лишь дождаться семи часов — именно тогда он решил выйти из дома. Одна идея, одна цель осталась у Майского, больше ничего его уже не волновало. Эта идея составляла всю его действительность и сейчас, когда нужно было просто ждать наступления условленного часа, время для него будто остановилось. Как загипнотизированный смотрел он на часы в своем телефоне, думая только о том, когда же обновится последняя цифра, чтобы еще на одну минуту приблизить его к реализации своих планов. Так в мучительном ожидании прошло десять минут. Душа Майского изнывала от нетерпения. В очередной раз он принялся обдумывать свои действия и все возможные нюансы. Один момент особенно занял его: «Запрокинуть сильнее!», — решил он после недолгих размышлений. В остальном же все было вполне известно. Но подойдя, наконец, к тому, чтобы полностью и окончательно осознать свои намерения, чтобы принять для себя все целиком, Майский замер. Тревога сковала его тело, разум оцепенел, и чудовищное предчувствие вновь заклокотало где-то под солнечным сплетением.

Не медля ни секунды, Майский вскочил со стула и бросился заправлять кровать. Скинув все до матраца, он начал быстро, но аккуратно, расправляя каждую складочку, натягивать простынь, потом положил одеяло, укрыл все пледом, а сверху, хорошенечко взбив, водрузил распухшую подушку. После этого он направился на кухню, где, подметя пол и убрав все со стола, взялся с особой тщательностью мыть посуду. Закончив с посудой, он вернулся в зал и посмотрел на время. Шесть часов. Майский чувствовал и знал, что просто ждать в квартире было уже невозможно. Присоединив рожок к ружью, он прокинул его за петлю на плечо, надел плащ, зафиксировал ствол липучкой, сунул в один карман конверты, во второй обойму с патронами и, закрыв квартиру, вышел на улицу.

Во дворе дома была кромешная тьма. Город только начинал оживать, поблескивая редкими огнями окон проснувшихся квартир. Майский вышел на тротуар и зашагал вдоль улицы. Фонари уже светили, но машин на дороге почти не было, и совсем не видно было пешеходов. Дойдя до дома родителей, Майский с тревогой подметил про себя, что в зале и на кухне у них горит свет. Постаравшись как можно бесшумнее попасть в подъезд, он бросил конверт в почтовый ящик и, выскочив на улицу, двинулся к автобусной остановке, но пройдя только с полпути, столкнулся с неожиданной трудностью. Оказалось, что идти с прикрепленным под плащом ружьем длительное время было совсем не то, что сделать десять шагов дома перед зеркалом; да к тому же и замок-липучка был совсем не крепким, и уже, похоже, начинал ослабляться, потому что ствол ружья болтало при ходьбе все сильнее: в толкучке общественного транспорта он мог попросту раскрыться, а значит, ехать на автобусе было нельзя. Расстегнув верхние пуговицы плаща, Майский вытащил из пиджака и пересчитал остававшиеся у него деньги — всего чуть более семисот рублей. Чтобы заплатить за такси этого было более чем достаточно и, дойдя до остановки, он сразу сел в один из стоявших здесь автомобилей.

Сказав адрес, Майский поправил замок-липучку и уставился в окно. Не встречая никаких препятствий на пустынных улицах, автомобиль быстро мчался вперед и вскоре остановился у высоких двустворчатых дверей старого трехэтажного здания в центре города. Выйдя из машины, Майский бросил один подписанный конверт в прикрепленный неподалеку ящик для корреспонденции, и они поехали дальше, до высокого офисного здания, где в одной из ячеек в холле он оставил второе письмо.

Вернувшись в такси, Майский посмотрел на время — полвосьмого. Приезжать так рано не имело никакого смысла, да кроме того ему отчего-то сделалось легче в автомобиле, и расплатившись с водителем он сверх того отдал ему все оставшиеся деньги (около пятисот рублей) с просьбой покатать по городу до девяти, а потом доставить на место, на что тот охотно согласился.

Уткнувшись в окно, Майский принялся наблюдать за проплывающим мимо него N-ском, сумев таким образом — всматриваясь в город — отвлечься от размышлений о предстоящих событиях. Самые разные строения, аллеи и скверы попадались ему на глаза; разглядывая их, он поминутно обнаруживал элементы и детали, ранее никогда им не замечаемые, открывал для себя новые памятники или даже целые здания в местах, по которым гулял не раз и не два и которые, казалось бы, знал досконально. И хотя он все же продолжал изредка поглядывать на время, делал это по большей части механически, желая лишь убедиться, что до девяти еще далеко, после чего скорее вновь приступал к созерцанию улиц, будто страшась возвращения мыслей о предстоящем.

Спустя час с небольшим такси остановилось возле здания пенсионного фонда.

— Но еще только без двадцати? — спросил Майский после небольшой паузы, не сразу сообразив что таксист дальше ехать не собирается.

— Все, — ответил водитель, указав на висевший на панели счетчик. — Если хотите еще кататься — придется доплатить.

Денег у Майского больше не было и ему ничего не оставалось, кроме как выйти из машины. Возле дверей пенсионного фонда уже скопился народ, ожидая, когда начнут запускать внутрь. Находится в этой толпе Майскому было рискованно; постояв в растерянности с минуту, он сунул руки в карманы и зашагал по тротуару, а через несколько сот метров перешел на другую сторону дороги и, чтобы не примелькаться, принялся вырисовывать замысловатые маршруты вокруг близлежащих домов.

Потихоньку начало светать. Ночью ударил сильный мороз и попадавшиеся навстречу Майскому прохожие, все как один втянув шеи, кутались в свои одежды. Он же, одетый в костюм и легкий осенний плащ с металлическим ружьем за пазухой уже через десять минут окоченел полностью. Майский планировал зайти в пенсионный фонд в десятом часу, может быть даже полдесятого, когда рабочий день уже вовсю начнется, да и народу будет побольше, но продрогнув на улице до костей и не имея возможности заглянуть куда-нибудь погреться ровно в девять уже стоял возле здания. «Главное — не забыть сильнее запрокинуть!», — открыв дверь фонда, вновь напомнил он себе, и зашел внутрь.